Принять Лес. (Embrace the Forest)

Пробуждение было сродни перерождению. Люди, в отличие от эльфов, не помнят момента своего рождения, однако ощущения, которые они испытывают в жизни впоследствии, очень сильно завязаны на тот первый опыт контакта с внешним миром, который они получили выходя из чрева матери. То же самое и с первым ранением, которое могло стать смертельным и стало бы, если бы не своевременная помощь. Любой, даже самый старый и опытный воин помнит первый момент, когда он пришел в сознание в лазарете, понимая, пусть и не сразу, что остался жив. Этот момент не забывается, он остается с человеком на всегда, как первая любовь, первый поцелуй, первый секс. В какой то мере все люди боятся смерти, кто-то больше, кто-то меньше, так как слишком часто видел ее, но страх смерти заложен в человеческой природе, является ее естественной частью. В отличие от эльфов, люди видят жизнь, как стремительный полет стрелы, что движется от рождения к смерти, неминуемо и неумолимо, день за днем отдаляя их от тепла материнской груди и приближая к влажному холоду могилы. Потому, наверное, в людях есть та способность в один момент смириться со своей смертью, принять ее. Вот еще секунду назад он боролся за свою жизнь, искал любой способ продлить ее хотя бы на секунду, а через мгновение он смирился, падая вниз, видя приближающееся дно обрыва, бегущий поток воды и острые камни, которые казались невероятно твердыми. В этот момент человек испытывает то, что может испытать лишь раз, осознание того, что все это тщетно и не имеет значения на самом деле, все то, что волновало его и заставляло что-то делать, совершать, стремиться, переживать, все это не важно, все задачи можно было решить, все события прожить и все трудности преодолеть, но теперь - все пустое. Спокойное смирение отгоняет страх и подавляет сопротивление. Серая апатия, или смиренная покорность сменяют борьбу и приходит момент, когда со вспышкой яркой боли наступает конец. Джошуа дернулся всем телом, словно не успев принять момент своей смерти, словно желая сказать "еще мгновение", прикрывая голову руками, пытаясь отгородится от неминуемо приближающихся острых камней. В ответ на резкое движение, все тело пронзило болью, настолько сильной, что человек вскрикнул, и тут же резко замолчал - горло болело немилосердно от любого звука, издаваемого охотником, губы потрескались и были сухими как пергамент, во рту словно никогда не было и капли воды. Но одно Джошуа сумел понять, сквозь бешеную тряску сознания, которое истерично пыталась осознать само себя после такого близкого контакта со смертью - он был жив. Джошуа никогда не умирал и потому не слишком много знал о смерти, особенно о том, каково это умирать, однако он прекрасно понимал, что мертвецы боли не чувствуют, а он чувствовал боль. И очень много боли. Ему казалось, что каждая косточка в его теле была сломана, каждый сантиметр кожи разодран, а каждый удар сердца рисковал быть последним. Однако это были лишь первые впечатления. Потому как через какое-то, пусть и довольно продолжительно время, когда охотник успокоился, начав контролировать свое дыхание, нормально ощущать свое сердцебиение и усмирив разбушевавшееся от переизбытка эмоций и впечатлений сознание, он понял, что не просто жив, и более того, может двигаться. Да, очень ограниченно, так как каждое движение сопровождалось резкой болью в ребрах и в боку, где так же чувствовалась сильная стянутость. Однако он мог двигаться руками и ногами, хотя сил на этом почти не было. Он попытался открыть глаза, но это вышло не сразу, свет был слишком яркий для него, он резал глаза почти до боли, сравнимой с болью в сломанных ребрах. Какое-то время ушло у Джошуа, что бы совладать со своим зрением и открыть глаза, и еще больше времени ушло у него на то, что бы нормально сфокусироваться. Свет был яркий, дневной и от него хотелось прикрыться рукой, слишком уж он сейчас был непривычен. Однако сил на то, что бы поднять руку и прикрыть ладонью глаза у охотника не было. Потому все, что он мог делать, это быстро моргать слезящимися глазами, пытаясь побыстрее привыкнуть к этому освещению. Занимаясь своим зрением, человек так же осознал, что он лежит не на земле и не на дне обрыва, с которого он свалился. Под ним было что-то мягкое и слегка шуршавшее при каждом его движении. Ощутив то, на чем он лежит, Джошуа так же почувствовал, что укрыт чем-то, довольно тяжелым и явно очень теплым, хотя его все равно знобило так, словно он вышел голышом в ноябрьский ливень. Наконец, сумев сфокусировать зрение и привыкнуть к освещению, охотник уперся взглядом в единственное направление, которое ему было сейчас доступно, так, что бы не двигать головой. Он посмотрел вверх. Над собой он увидел потолок. Это было странно и удивительно. Ни кроны деревьев, ни звездное, или ясное дневное небо, ни крышку гроба, закопанного в могилу и не нависший над ним край обрыва, а потолок. Не имея возможности пока что даже повернуть голову, он изучал потолок с таким интересом, словно был строителем или столяром. Потолок был сделан из очень странных досок светлого дерева, что явно были не обработаны краской или морилкой. Они отличались от всех потолочных перекладин, которые видел Джошуа в домах своей деревни, не только формой, но и фактурой. К тому же они были уложены каким-то странным геометрическим рисунком, задачей автора которого, похоже, было то, что бы рисунок ни разу не повторился и всегда был немного разным как по форме, так и по размеру. Из-за этого при взгляде на этот потолок оставалось ощущение, что он куда-то уползает, или падает. Хотя Джошуа и видел, ни падать, ни тем более уползать потолок явно не собирается. Наконец собравшись с силами, охотник волевым усилием, превознемогая слабость и боль повернул голову в сторону, что бы посмотреть на источник такого яркого света. Им, как это не удивительно, оказались окно и дверь. Однако, как можно было ожидать после взгляда на потолок, ни то, ни другое не выглядело хоть сколько-нибудь знакомым для Джошуа. Форма окна и двери даже близко не напоминали привычные охотнику квадраты или прямоугольники в деревенских избах. Они скорее напоминали естественные формы, которые можно было встретить в лесу, вытянутые, гладкие по краям, не угловатые элипсоиды. Несмотря на то, что было ясно, что помещение в котором он находился было рукотворным. Но Джошуа уже понимал, что руки, которые сотворили эти дверь, потолок и окно, не принадлежали людям. И от этой мысли человек невольно сглотнул. Но ведь так не может быть, подумал про себя охотник. Все истории, которые он слышал говорили о том... Что люди, которые уходили в эльфийские леса не возвращались, а так же о том, что их не находили. Осознание пронзило его с холодной и пугающей ясностью. Никто не сказал, что их сразу убивали, сказано было лишь, что их больше не находили. Находили живых, обезумевших, но не тронутых эльфами. А вот тех, кто уходил в чащи эльфов не находили вообще. Может потому и не находили, что их не просто убивали на месте, оставляя трупы гнить и разлагаться в лесу, около путевых камней. Может быть дело было в том, что эльфы забирали людей в лес. Что бы те больше никогда не вернулись... От этих мыслей Джошуа стало хуже. Хотя казалось, хуже, чем ему уже было стать не могло. Его начало тошнить и он был уверен, что если бы не пустой желудок, который уже начинал болеть от голода и обращать на себя внимание, просто ребра и бок болели сильнее, то его бы вывернуло прямо здесь, на самого себя и лежанку. Вспомнив о том, что он лежит на чем-то мягком, охотник слабо пошевелился. В ответ услышал легкое шуршание, похоже лежанка была набита сеном, или листвой. Но почему при этом она была такой удобной? Матрац Джошуа, на котором он спал у себя в избе тоже был набит сухим сеном, но его было не сравнить с этой странной лежанкой. Задумавшись об этом охотник наконец ощутил запах. Он совсем забыл про свое обоняние, а ведь вокруг было так много запахов, что не заметить их было просто невозможно. Даже лежанка, которая казалась ему все более и более удобной, источала очень сильный запах каких-то трав. Охотник конечно имел базовое представление о том, как пахнут лесные травы, знал их свойства и умел отличать одну травку от другой, но здесь сочетания ароматов были совершенно ему не знакомы. Однако от них веяло какой-то приятной, успокаивающей теплотой, словно вдыхаешь носом отдых и уют. Следующим набором ароматов, которые он ощутил, был прекрасно знакомый ему запах хорошо выделанной шкуры. Едва заметно приподняв голову, сразу же почувствовав боль в шее, он посмотрел вниз. Джошуа лежал, накрытый тяжелый медвежьей шкурой. Медвежьей, поразился этому факту охотник. Кто бы не накрыл его этим куском шкуры, который стоил так дорого, что за одну такую Джошуа мог бы купить себе новый дом, если бы в их деревне хоть что-то продавали, кроме дров и оленьих шкурок, он мог позволить себе положить медведя и выделать его шкуру, а судя по тому, что грудью и коленями охотник ощущал мягкость, выделана шкура была первоклассно. Окончательно перестав понимать, чего ему ожидать и где он находится, Джошуа почувствовал, что даже тот малый набор действий, который он совершил, ужасно его утомил. Потому он прикрыл глаза и снова провалился в мутное беспамятство, из которого вынырнул, когда за окном уже было темно. Помещение в котором он лежал погрузилось во мрак, хотя в темноте можно было различить очертания предметов и потолка. Значит за окном можно было видеть звездное небо и Луну, что давали достаточно света. Возможно, он больше не в лесу? Может быть каким-то образом ему повезло и его нашли люди? И доставили в какой-нибудь город, или деревню? Хотя, если бы это был человеческий город он был слышал снаружи хотя бы какой-то шум, но вокруг стояла ночная тишина, в которой, если прислушаться, можно было услышать как поют цикады и ночные птицы. Нет, он не среди людей и не попал за пределы леса, он все еще там. Почему-то Джошуа очень четко ощущал это, присутствие леса вокруг него. Охотник слабо пошевелился на своей лежанке и невольно тихо простонал. Так как к боли в боку и ребрах, что, казалось, болели еще сильнее, чем при первом его пробуждении, добавилась больше в спине и конечностях. Все же он очень долго лежал без движения. Еще немного пошевелившись, привознемогая боль и слабость, а оттого тихо постанывая и мыча сквозь плотное сжатые сухие губы, он попытался приподняться на лежанке и осмотреться по сторонам. Но это оказалось выше его сил. Он прикрыл глаза, стараясь весь обратиться в слух, полностью погрузится в звуки, надеясь услышать хоть что-то, кроме ночных шумов леса и по этому определить где он находится и есть ли кто-нибудь вокруг. Но он не услышал ничего, кроме ночного пения леса. Обоняние тоже не особо помогало, так как кроме очень сильного и пряного запаха трав, что исходил от его лежанки и едва заметного запаха медвежьей шкуры, учуять ничего не получилось. Оттого, когда открыв глаза и посмотрев в сторону двери, которую он до того уже успел достаточно неплохо изучить, Джошуа увидел высокую бесформенную фигуру, что стояла посреди дверного проема, он коротко вскрикнул, тут же подавившись криком из-за резко боли, которой отозвалась его несчастная грудная клетка. Бесформенная тень, что двигалась бесшумно, если даже пытавшийся всеми силами ее услышать охотник не справился, стояла не двигаясь и вообще не подавая признаков жизни, чем пугала еще сильнее. Джошуа, не обращая внимания на боль начал пытаться быстро отодвинуться назад, но это было бесполезно, потому что ослабевшие и немеющие от недостатка подвижности ноги просто сучили по гладкой ткани лежанки и чуть сбивали шкуру, которой были накрыты, но не более того. Поняв, что его действия не имеют никакого эффекта, но не сумев себя успокоить, Джошуа дернулся еще раз и замер, глядя на тень с ужасом, который мало чем отличался от животного. С той лишь разницей, что охотник, за последнее время повидавший страха больше, чем за всю свою жизнь до этого, пытался хоть как-то себя контролировать. И это не очень хорошо получалось.