In the snow

      На протяжении всех этих лет, что они знали друг друга, начиная сопливыми маленькими сорванцами и заканчивая долговязыми учениками старшей школы, где они сейчас и учились, осталась одна неизменная константа: где Ойкава, там всегда тепло.       Их тела изменились, голоса стали ниже; Хаджиме начал осознавать, что, скорее всего, он уже перестал участвовать в их соперничестве по поводу роста, после того, как Ойкава обогнал его, когда они были выпускниками Китагавы Дайчи, и всё ещё продолжает это делать. Они до сих пор продолжают меняться, даже сейчас, кости становятся длиннее, а мышечная масса растёт под их кожей. Они утратили весь, так называемый, детский жирок, что служил им как нескончаемый запас горючего, поддерживающий постоянную работу радиатора, и в то время, когда Хаджиме накачал свои мышцы сильнее, чем Ойкава… почему-то Тоору всегда был теплее.       Это всё те лишние сантиметры, ворчит про себя Ивайзуми, когда он касается той теплой, мозолистой ладони своей собственной. Он притягивает пальцы Ойкавы к себе поближе и осторожно подстраивает щипчики для ногтей к каждому ногтю поочередно. Чик, чик. Рука дёргается рефлекторно при каждом холодном укусе металла, но сильные руки Хаджиме держат её крепко и в безопасности.       Они находились в школьном спортзале, снова, после начала комендантского часа. Ойкава в очередной раз канючил и клянчил Хаджиме потренироваться вместе с ним так долго, что тот, не выдержав, одарил своего капитана ненавидящим взглядом, вздохнул и сказал «хорошо» проведению ещё одной усиленной тренировки. Не то, чтобы Ойкаве для тренировки нужен был именно Хаджиме, но это одна из тех вещей, в которых они оба нуждались. Словно расстояние между ними при ходьбе, что сокращается и сокращается, пока их плечи не соприкоснуться. Ровно, как и тот факт, что Ивайзуми уже давно вошло в привычку брать руки Тоору в свои и проверять, не сломаны ли у него ногти, не пересохла ли или не потрескалась кожа.       Это, скорее всего, нервы, которые со временем сделали его мягче. Завтра предпоследний день весеннего отборочного турнира. Их последний шанс победить Шираторизаву и пройти на Национальный турнир с гордо изображенной надписью на их спинах – «Аоба Дзёсай».       Хаджиме уверен в своей команде, в усилиях, которые они все проделали в течение этих трёх лет, но он бы солгал, сказав, что тревожное покалывание не царствует в его груди. И даже не спрашивая, Хаджиме знает, что перспектива столкновения, если не с одним, то двумя гениями на площадке, заставляет Ойкаву постоянно быть начеку, и более беспокойным, чем обычно.       Ивайзуми стоило бы прекратить каждый раз потакать прихотям Тоору, но, чёрт побери, если глаза Ойкавы блестят настолько сильно, что искры попадают Хаджиме в самое сердце, неужели он откажет себе в таком удовольствии?!       (Это совершенно отличается от того опасного блеска глаз Ойкавы, когда он тренирует свои подачи самостоятельно, и Хаджиме нет рядом с ним, чтобы держать его под контролем и не позволять его силе вредить его же телу. В то время как Ивайзуми это выводит из себя настолько, что у него непроизвольно сжимаются кулаки, пока костяшки не побелеют, – это ритм в его венах, искра, что разжигает абсолютно все чувства. Закладывающий уши бойкий адреналин, словно биение Вселенной, которое побуждает Ойкаву бросать вызовы, игнорируя все закономерности талантливости и гениальности.)       Ойкава сидит и напевает про себя какую-то незатейливую мелодию. Он сидит на скамейке в раздевалке, раскинув ноги по обе стороны от неё, и, упираясь позади на свою свободную руку, смотрит в потолок. Хаджиме сидит лицом к нему, одна рука его связующего в его руках, так как он обстригает ему в данный момент ногти перед завтрашними матчами.       Возможно, это эндорфин заостряет его чувства, но Хаджиме особенно относится к тем ощущениям, которые он испытывает, касаясь руки Ойкавы прямо сейчас. Крупные мозоли на его ладони и контрастная гладкость на другой стороне руки. Чуть ли не блестящие костяшки, выпирающие из-под кожи, и ямочки между ними. Насколько сильно сладко-грубая кожа Ойкавы влияет на Ивайзуми, даже тогда, когда он уже разгорячён.       Если Хаджиме замечает, что он слишком много времени уделяет каждому такому легкому касанию, он грешит на дурацкую мелодию, навеянную Ойкавой.       (Он её, конечно же, узнал, это саундтрек нового научно-фантастического шоу, которым с недавних пор Ойкава стал одержим. Ивайзуми знает это не понаслышке, так как был вынужден смотреть его последнюю неделю, если даже не две. Возможно, ему бы следовало обеспокоиться тем, что он стал довольно мягче, и всё чаще исполняет всевозможные просьбы Тоору. Но более актуальным вопросом является то, что он не понимает, делает ли это он просто, чтобы остановить нытьё своего связующего, или чтобы потом взглянуть на то, как он засыпает, как Ойкава больше не хмурится, а действительно вселенски устав, засыпает.)       Тоору тычет пальцами ноги в голень Хаджиме. Снова и снова. У Ивайзуми начинает дёргаться глаз, и он едва ли сдерживается от того, чтобы безжалостно не напасть на Ойкаву.       – Слушай, – начинает Хаджиме после того, как его попытка сопротивляться заигрываниям Ойкавы при помощи его же ноги провалилась, – да прекрати ты крутиться, будто у тебя шило в одном месте, а то я промахнусь и отрежу тебе пальцы.       Ойкава, смеясь, отвечает: – Ты этого не сделаешь, Ива-чан! Мои прекрасные руки немаловажны для нашей команды.       «И даже больше, чем ты думаешь» – ловит себя на мысли Хаджиме. Они важнее этого, слишком значительны, чтобы просто руководить безупречной игрой команды. Руки Ойкавы были самой теплой частью его тела, которая была известна Ивайзуми, которой он касался и ощущал.       Однажды, во время поездки в тренировочный лагерь на склоне горы, они хотели развести костёр глубокой ледяной ночью. Сам костёр выдался довольно-таки внушительных размеров, поскольку игроки трёх волейбольных команд смогли уместиться вокруг него в полтора ряда. Хаджиме, только что выйдя из душа, теперь дрожал от холодных порывов ветра; ему казалось, что его ещё влажная кожа покрывалась инеем. Даже несмотря на то, что костёр был достаточно большим, все сидели плотно друг к другу. Ивайзуми припоминает то тепло, что окутало его, когда он приблизился к огню, а также, щекочущие ладони, язычки пламени. Он отстранился на несколько секунд от костра назад, когда внезапно в нём вспыхнуло бревно, и искры полетели во все стороны. Но холод, пробирающий его до мозга костей, заставил вновь приблизиться к огню.       Тепло Ойкавы такое же. Существуют некие переломные моменты между всепоглощающим комфортом и прямыми угрозами ожогов, которые получает Хаджиме, находясь слишком близко к своему другу-напарнику. В такие моменты, когда их пальцы бегло соприкасаются; когда Ойкава кладёт голову на плечо Ивайзуми, и пушистые шоколадно-коричневые волосы щекочут ему шею и щеку, вызывая по всему телу волну мурашек, а на щеках – румянец. И сейчас Хаджиме ощущал себя ровно так же, как и той осенней холодной ночью.       (Ойкава прислонился к нему, а затем, словно луна, достигшая своего пика в ночном небе, начал соскальзывать вниз. Его веки были полуприкрыты, дыхание замедлилось и стало более глубоким. Хаджиме так же прижался к нему, и каждая точка их соприкосновения отдавала летним теплом.)       И как он мог противостоять этому сейчас, когда на протяжении стольких лет он тянулся к этому теплу?       (Когда бы и где бы не находился Ойкава – Хаджиме всегда рядом с ним. Иного просто невозможно ожидать.)       Он и не заметил, что уже давно остановился, замер, всё так же держа обеими руками руки Ойкавы. Лепет Тоору тоже прекратился. Тишина, которая сформировалась от их близости, казалось, превращалась в тяжелое облако из-за атмосферы, возникшей в комнате. Это тянет Хаджиме вниз, поскольку свинцовый воздух, которым он дышал, словно откладывался холодным железом в его лёгких.       – Помой руки и вытри их насухо, – Ивайзуми с большим трудом проговаривает эти слова, – чтобы я мог отполировать ногти.       Он массировал каждый палец Ойкавы так тщательно, что это вызывало лёгкое покалывание. Малюсенькие мурашки, что вспорхнули вверх по рукам, окружили его сердце, заставив то трепетать, а затем скользнули вниз, чтобы завоевать каждую клеточку его тела.       Тоору с лёгкостью, скорее даже совершенно воздушно поднимается на ноги, и движется в сторону душевой уверенной и дерзкой походкой, что в принципе, и свойственна ему. И только тогда, когда дверь закрылась, и Хаджиме услышал звук льющейся воды, он смог сделать глубокий выдох и более-менее расслабиться. Биение его сердца напрочь заглушало иные звуки; это не просто учащённый ритм, это оживлённая игра на барабанах. Каждое дребезжание вызывало некий дискомфорт, затрудняя дыхание.