Looking too closely

Дни в учебном заведении хоть и казались однообразными (подъём, сонная рожа Арсения, столовая, уроки, столовая, поиски рожи Арсения, уроки, свободное время, просратое на домашнюю работу, отсутствие рожи Арсения, столовая и снова свободное время), зато за два последующих дня мне довелось ближе познакомиться с моим соседом по комнате и Пашей; с другими одноклассниками сложились нормальные отношения (под нормальными отношениями я подразумеваю, что я не замечаю их, а они меня. Всё счастливы, чёрт подери), так что я считаю, что это отличное продолжение начала новой жизни Антона Шастуна. А вот и ещё одна неприятность — в этой школе учатся в субботу. Конечно, я заранее об этом знал, но третьего сентября я вставал не в радость больше, чем обычно, встретив такую же кислую рожу, наверно, как и свою, Арсения. Он наблюдал за моими мучениями, когда я поднимался с кровати, и бросил подушку, потому что я повалился обратно и натянул на себя одеяло. Арсений прокричал: «Проснись и пой», а затем подлетел ко мне и схватил за руку, начиная стаскивать меня с кровати. — Эй, Арсений! Отпусти меня! — рявкнул я; но ему было всё равно, и буквально через пару секунд моё тело обжималось с полом. — Просыпайся, негодяй, учёба не ждёт, — проговорил Арсений и легкой походкой зашагал к своей кровати. Я распластался на полу, наблюдая за тем, как он корячится, заправляя постель. Арсений смотрел в мою сторону; на его губах играла лёгкая улыбка. Неплохо так начать новый день (пусть и суббота, в которую я не учился в своей старой школе), особенно после произошедшего вчера. Внутри не поселилось чувство стыда, а желание скрыться и надежды на то, что Арсений забудет про то, что видел, не присутствовали и не терзали моё сознание. Я не знал и не мог предположить, как расценил для себя всё Арсений — мои слёзы и молчание, когда он задавал вопросы, — но будь я проклят за свою наивность, если на самом деле всё далеко от моих ожиданий. А ожидал я следующее: для меня и для него моя вчерашняя слабость ничего не изменит. Наверняка, я думал бы, что Арсений меня в глубине своей души высмеивает и жаждет подколоть за некий промах, ведь один из стереотипов гласит, что мужчины не плачут (мне даже смеяться от этого хочется, что за дерьмо?), если бы он не подошёл, чтобы утешить меня, о, чёрт, обнять моё тощее тело, согреть своим теплом и успокоить присутствием рядом. Но после этого в голове жила мысль: всё в порядке. И это самое ужасное — я толком не знал, как это принять. Вероятно, я преувеличиваю, и это не стоит того, чтобы я бросался от одного предположения к другому, и что подобные действия в ситуациях, как вчера, совершенно нормальные от посторонних людей. Но ранее с этим я не сталкивался и сомневался, что чужие люди способны сострадать и проникаться к чувствам других, приходить на помощь и утешать. Вообще-то, так и есть, и либо Арсений исключение, либо я должен ударить себя по голове, потому что у меня снова мысли стада. В следующую субботу, я уже не знал, к какому варианту приблизиться, потому что Арсений мне соврал, а я узнал, что Лонгфелло имеет место в его жизни. — Рожа болит? — поинтересовался Арсений, явно ссылаясь ко Дню Знаний. Я поднялся с пола и усмехнулся. — Не менее, чем твоя. — Ты не ведаешь о моей боли, Антон, — вякнул Арсений, хватая полотенце, зубную щётку и тюбик зубной пасты, — слабо бьёшь. — Наличие твоей крови говорило совсем об обратном. — Это полная чушь, — протянул Арсений, скрываясь за дверью. Не так часто мне доводилось наблюдать его в комнате до понедельника, особенно в воскресенье, когда весь день только и можно, что валяться на кровати и ничего не делать (ну, это как по мне, понятия не имею, чем занимался Арсений и где пропадал, моё же ничего неделание заменилось прочтением книги и болтовнёй с Пашей), как его уход из комнаты утром вальяжной походкой с протянутой фразой в мою сторону. Казалось, это станет некой привычкой. Для меня, конечно же. Суббота прошла по обыкновению, а точнее по некому повторению пятницы, вот только без похода в лес. Но мне всё же составлял компанию весь день Паша, а Арсения я снова заметил только за ужином, хотя в нашу комнату он вернулся не сразу после этого. Опять же, где-то был, и я прозевал момент, чтобы узнать, куда он уходит, потому что причина всему тому моя наивность. Я решил, что Арсений отправится в комнату, поэтому не пошёл за ним следом, сразу как только он вышел из-за своего стола (да и снова привлекать внимание не хотелось, потому что Паша уже на первом уроке спрашивал меня: какого чёрта я увязался вчера за ним?), но ошибся в своём предположении и не застал его через десять минут в комнате, когда сам туда вернулся. Неожиданным явилось его появление в девять часов вечера. По обычаю, я убивал время игрой на скрипке, поэтому не услышал, как открылась и закрылась дверь, а полоса света, которая упала в сумрачную комнату из освещённого коридора за эти мгновения его действий, я не заметил, ввиду того, что играл с закрытыми глазами. Я после не спрашивал, как долго он стоял позади меня, я просто закончил игру и обернулся, как вдруг от испуга подпрыгнул на месте и выронил смычок. Если бы я уронил скрипку, прописал бы ему по лицу кулаками, совершенно плюнув на то, что с инструментом ничего бы не случилось, но я прижал её к груди двумя руками. — Видел бы ты своё лицо, музыкантишка! — сквозь смех сказал Арсений. Музыкантишка. Отлично, вот это он назвал меня. Я бы тоже посмеялся, если бы было мне смешно. Да, блять, как такое может быть смешным для того, кого напугали? Может быть, кому-нибудь было бы смешно, но не мне, поэтому я яростно рявкнул несколько матерных слов в его сторону и ушёл в сторону своей кровати. Это была бы отличная для него возможность подъебать меня, сказать: «Только сегодня не лей слёзки, потому что моя рубашка ещё не высохла, а мне не хочется мочить новую. Давай дождёмся момента, когда вещь высохнет, и ты тогда снова в неё поплачешься», но Арсений проигнорировал все от злости брошенные мной оскорбления и завалился на подоконник. — Это станет частью моей жизни. — Что именно? — спросил Арсений, доставая пачку сигарет. Я усмехнулся и промолчал, потому что ответ был не нужен, и я был более чем уверен, что Арсений знал, что я имел в виду. Я мысленно продолжил: Наблюдение за тем, как ты куришь, сидя на подоконнике. Ничтожна вероятность, что он бы ответил «А моей неотъемлемой частью жизни в течение этого учебного года станет наблюдение за тем, как играешь», но в моей голове был такой ответ на недосказанное мною.

***

В воскресенье утром, когда я проснулся, Арсения уже не было в комнате. Ну, как утром, где-то в районе одиннадцати часов до полудня. Я просрал завтрак, но забил на это, потому что голода не испытывал. Где-то через полчаса, приведя себя в порядок (как прекрасно, что в это время в уборной не было ни души, и я спокойно насладился одиночеством, которое разделял в комнате больше, чем времяпровождение там с Арсением), я отправился к маме. Выяснилось, что меня будили этим утром, а точнее будила она меня на завтрак, но я пробормотал, что желаю поспать и «Пожалуйста, отвали от меня», поэтому она молча ретировалась, дав мне отоспаться. Но я, к сожалению, переспал, и я ненавижу это чувство, когда хочется спать ещё, когда половину дня преследует слабость и головная боль. Лучше бы поднялся сразу же, как только она пришла. Это не странный факт, что я отчётливо не помню, что со мной было в половине девятого утра, так часто случается, что из памяти пропадают такие моменты, когда тебя будят утром, и ты не можешь помнить, что что-то говорил, либо помнишь, но воспринимаешь это за сон, а затем удивляешься, смотря людям в глаза на их заявление: «Ты разговаривал со мной, у тебя память отшибло, что ли?». Я собирался взять у неё ноутбук, чтобы смотреть фильмы или как-нибудь ещё просирать время в интернете, но решил повременить с этим, когда во время разговора с ней прохаживался по её комнате и остановился у книжного шкафа. — Ты всё это прочитала? — спросил я, пробегаясь взглядом книгам, а было их там много. — Да, часть из них, как ты видишь, на английском, — ответила мама, подойдя ко мне и указывая рукой на полку с книгами только на данном языке, на которых я уже акцентировал своё внимание, особенно на произведениях Стивена Кинга, — некоторые я предлагаю ученикам рассматривать как дополнительную английскую литературу, ведь, знаешь ли, не всегда интересно то, что стоит в программе, поэтому я выделяю урок на обсуждение других историй, привлекая к этому большее внимание учеников особенно выпускного класса. — Это ты про Стивена? Она улыбнулась. — Ну, обо всех в общем-то. — Хорошо, а то я уже успел решить, что ты им только его книги втираешь. — Неужели ты имеешь что-то против его произведений? Я тут же вкинул руки и замотал головой влево-вправо, потому что, вообще-то, нет! Не был. Что я и ответил ей. Она не знала, мама не знала многое обо мне, и это немного расстраивало, но, в принципе, в этом и моя вина. Я сам ранее от неё отдалялся. — Так ты читал у него что-нибудь? — Да, — ответил я и перечислил ей книги, которые читал. Их было мало — всего две: «Тёмная половина» (может быть, от которой у меня частично и появилось такое восприятие другого себя в лице Альтер Эго, но, блять, будь я десять раз проклят, если бы я был писателем и похоронил свой псевдоним, который потом бы ожил и требовал от меня ещё одного романа, под именем которого я писал ранее, предварительно совершая убийства и угрожая мне и моей семье; и если бы у меня случались припадки, во время которых, не контролируя себя, я бы писал на листке «воробьи снова летают»); и «Мобильник», после которого я не брал телефон в руки несколько дней. Да блять, это вроде бы и не ужасы, читать не страшно, но у меня был отходняк после этих книг. И на фильм я не пошёл, решив, что, ну нахуй это, мне книги достаточно. Затем я взял в руки «Зелёную милю» и спросил: — Насколько сильно пугающе это произведение? Мама сложила руки на груди и задумалась: — Фильм, что ли, не смотрел? — В том-то и дело, что смотрел, но давно, очень давно, так что я совершенно не помню сюжет, — ответил я чистую правду. Я и вспомнил, что был подобный фильм, когда прочитал, о чём книга; память освежил мне электрический стул. Но всё же, я не помнил всю суть, может быть, смотрел отрывками. — Я возьму её? — поинтересовался я, открывая книгу. — Конечно. Ты можешь брать любые книги, Антон. — Хорошо. И совсем скоро (в субботу) я готов был смеяться от абсурдности этого сравнения, что я — ручной мышонок приговорённого к смертной казни на электрическом стуле француза Делакруа, а мой сосед Арсений — Перси Уэтмор. Конечно, я не был убит и не являлся исцелённым чёрным парнем, но я бы сказал, что только частично я Мистер Джинглес (он же и мышь Параход Уилли), от которого Арсений пытался избавиться. И вместо того, чтобы выгонять меня всякий раз, решил дождаться момента, когда я сам уйду. Не посредством смерти, разумеется, но выебанным мозгом точно.

***

В понедельник я застал Арсения, делающего домашнюю работу по английскому. Как я понял, мама впрягла его класс, заставив учить стихотворение. Я долго угарал, когда Арсений мне заявил, что моя мама решила, по его словам, постебаться над ними, задав выучить не стихотворение, а письмо Татьяны к Онегину на английском. Я, если честно, сам не понял, с чего более смеялся, с того, что им учить именно это, или с того, каким несчастным выглядел Арсений. По мне же, если бы такое задание досталось мне, то я бы на ходу переводил с русского, делая при этом ошибки с исходным текстом, который бы мне всучили. Хорошо, ладно, проблем с английским у меня не было, не случайно я же стащил у мамы книгу Кинга на языке оригинала, но вот Арсений… Я, признаваясь самому себе, ожидал, что у него с этим языком нет проблем. Да и вообще, в этой школе его должны хорошо знать к выпускному классу, но, как оказалось, Арсений опять исключение. — Чёрт возьми, пожалуйста, заткнись, — я в шутку закрыл ладонями уши, — от твоего акцента и произношения из моих ушей сейчас потечёт мозг. Я был готов удавить его только за неправильное произношение сочетания букв «t» и «h». Артикль «The» чего только стоил. — А, блять, у меня очень плохо с этим языком. — Правда? — удивился я. — Да! — Арсений вскинул руку вверх с листком, на котором ранее распечатал стихотворение. — Как это правильно читать? — Арсений? — я поднялся со своей кровати и направился к нему. — Что? — Ты вообще ни в зуб ногой? — Да, Антон, — он посмотрел на меня; наши взгляды встретились. — Я плохо, очень, — он протянул последнее слово, — знаю английский. Я выхватил из его рук листок и прочитал про себя весь текст. — А ты как? — поинтересовался он явно про язык. Мой взгляд опустился на «Зелёную милю» в другой моей руке, и я протянул: «Э-э-э», когда он тоже уставился на книгу. — Носитель, вроде. — Слушай! — радостно воскликнул Арсений. — Ты не мог бы меня немного подтянуть? — Просишь меня, чтобы я занимался с тобой английским? — уточнил я его вопрос. — Да, пожалуйста! — ох, чёрт, если бы не эти умоляющие глаза и милая улыбка я бы послал его. — Без проблем, — бросил я, решив, что это даже неплохая идея. У меня будет шанс во время занятий поближе познакомиться с ним и разбавить своё скучное времяпровождение в четырёх стенах таким образом. Арсений прямо-таки просиял от моего ответа и улыбнулся шире. Я ответил ему своей улыбкой, отложил книгу и сел рядом с ним на его кровать, начиная читать письмо вслух, чтобы затем помочь ему его выучить с правильным произношением. Вскоре я был уверен, что Арсений даже не думал, что я, узнав правду, побегу к нему, чтобы устроить очередную драку. Да я сам после думал, как на такое вообще пошёл, подумаешь, мне не сказали сразу правду, потому что я-то и знать её права не имел. Но, так или иначе, я не знал, с чего охуел больше: от того, что меня с неделю водили за нос, или от факта, что Арсений жил в Бостоне и прекрасно владел английским (и всё время, пока я «подтягивал» его английский, он строил из себя тупого и только меня бесил; ну и актёришка); или от того, что грёбаный мост ему приснился не просто так, и он мне соврал, потому что он же жил в Бостоне! Там, где этот чёртов Лонгфелло!