Начало истории

Нога всё ещё побаливает. Бофур и Бильбо помогают мне добраться до стоянки, где мои спутники уже расположились на отдых. К счастью, идти нам приходится недалеко. За нами тенью следует Торин. Кили идёт позади всех, замыкая процессию, и я не могу даже обернуться, чтобы посмотреть на него. Несколько мгновений что-то изменили между нами, то есть… всё изменилось ещё раньше. Я вспоминаю, как увидела его рядом с собой – хладнокровного, невозмутимого, не дрогнувшего перед лицом опасности. Затем мои мысли уходят ещё дальше, и я думаю о цепочке, которую он подарил мне часом ранее. Перед мной встаёт его смущённое лицо, и я улыбаюсь неведомо чему, а в ушах снова раздаётся его шёпот: «Я испугался за тебя». Нас приветствуют добродушными выкриками, от которых я совсем теряюсь. Я слишком привыкла смотреть на себя как на помеху для гномов, и мне странно видеть их переменившееся отношение. Гэндальф, сидящий у разведённого костра с трубкой, встречает нас с видимым облегчением, и я вижу весёлые морщинки вокруг его глаз, когда он смотрит на меня. - Ну, вот и славно, – говорит он, выдыхая колечко дыма. – А мы уж думали, что вы с Кили решили вдвоём перебить всех варгов там, наверху. - Не очень смешная шутка, – цедит сквозь зубы Торин, усаживаясь в свой угол. – Мне, например, весьма любопытно знать, зачем они преследовали нас столь упорно и что с ними сталось. - Их настиг отряд! – вставляет слово Кили, и все немедленно поворачиваются к нему. – Мы слышали, как на орков напали всадники и никого не оставили в живых. Но кто эти всадники, мы не видели. Они переговаривались не на Всеобщем языке. - Всадники? – подозрительно переспрашивает Торин. – Что за чудеса? Кому есть надобность охотиться на орков в здешних краях? Гэндальф невинно смотрит в потолок и игнорирует его вопрос. Торин сверлит его взглядом, но в это время поджариваются на костре колбаски, обнаруженные в пещере троллей, и гномы бросаются накладывать себе по двойной порции. Бофур и Бильбо усаживают меня на самое удобное место, и Торин наконец-то перестаёт наблюдать за мной, а я могу посмотреть на Кили. Рядом со мной есть свободное место. Я боюсь и одновременно хочу, чтобы Кили сел рядом, но его опережает Бильбо, который, судя по всему, решает взять на себя все заботы обо мне. Кили садится напротив, рядом с братом, и мы смотрим друг на друга через костёр. Потом Двалин, наклонившийся за сосисками, заслоняет его, и я отвожу глаза. - Ужасный денёк, не правда ли? – светски говорит мне Бильбо. - Да, действительно, – говорю я с усилием и пробую улыбнуться. Двалин возвращается на своё место, и наши с Кили взгляды снова встречаются. Я невольно краснею и боюсь, что кто-нибудь заметит это, еда становится поперёк горла. Кили и сам почти не ест. Не ест до тех пор, пока его не толкает в бок Бифур, безо всяких церемоний спрашивающий: - Парень, может, мы твою порцию между собой разделим? Ты, я вижу, есть не больно-то хочешь. Небось от волнения? Варгов так близко не каждый день увидишь. Под смешки товарищей Кили, не глядя, хватает сосиску и яростно жуёт. Торин покровительственно смотрит на него и обращается к Гэндальфу: - Хорошо! От погони мы избавлены. Что дальше? Куда лежит наш путь? Неторопливо выдувая кольца, волшебник спокойно отвечает: - Думаю, мы будем следовать подземным ходом. Нет нужды рисковать, коль скоро орки и варги повадились разгуливать по долинам. Я знаю эти пещеры хорошо. Сможем сократить большое расстояние и перейти Мглистые горы быстрее, чем думали. - Ты уверен в этом? – подозрительно спрашивает Торин. – Нет ли в здешних пещерах какой-нибудь другой опасности? Кто знает, что нас тут ждёт? - Здесь нас не ждёт никакая опасность, – равнодушно отвечает Гэндальф. – Двое суток пути, и мы достигнем своей цели. Торин отводит взгляд. Но я вижу, что Гэндальф лукавит. Я читаю это в его насмешливых глазах. Тем временем гномы доедают всё и принимаются разбирать свои постели. Я украдкой смотрю на Кили. Торин подзывает его, и он неохотно подходит, оглядываясь. Торин приказывает им с Фили, Бофуру и Двалину лечь возле двери, ведущей в соседний зал, откуда мы пришли, а Бифуру, Нори, Дори и Балину – расположиться у противоположной стены, перед входом в зал, где мы не были. Там же устраивается и Гэндальф, что очень воодушевляет всех гномов. Прочие располагаются где им угодно. Мешки с провизией ставят посередине зала. У костра остаётся сидеть сам Торин. Слабая надежда увидеться с Кили наедине и обменяться с ним хоть парой слов гаснет. С тяжёлым сердцем я вынимаю одеяло, кладу под голову свой кожаный мешок и укрываюсь им. Меч я кладу рядом с собой. Вспоминаю, что собиралась нарезать ремни для ножен, но чувствую себя слишком измотанной, чтобы заниматься этим прямо сейчас. Только Бильбо не двигается с места и тяжело вздыхает, глядя в огонь. Поймав мой взгляд, он грустно говорит: - Я всё думаю о наших бедных пони. Спаслись ли они? Я размышляю некоторое время, позволительно ли мне, но в конце концов решаю, что да, и успокаивающе похлопываю его по руке: - Уверяю, Бильбо, они в безопасности. Ведь орков перебили эльфы… то есть, – я поспешно прикусываю язык. – То есть, я хотела сказать, всадники, которых мы слышали. Но Бильбо смотрит на меня, широко раскрыв глаза. Ясное дело, он не забудет мои слова. - Вы сказали «эльфы»? – переспрашивает он свистящим шёпотом. Я испуганно шикаю и оглядываюсь на Торина. Что бы ни задумал Гэндальф, я доверяю больше ему, чем Торину. И мне совсем не улыбается выдать его план, пусть даже не совсем честный. - Я не говорила это слово. Я всего лишь предположила. Но Бильбо взбудоражен так, что моментально забывает про пони. - Нет! – шёпотом восклицает он. – Нет, вы сказали «эльфы»! Вы их видели? Какие они? На моё счастье, гномы укладываются спать весьма шумно, да и Торин о чём-то переговаривается с Гэндальфом. Я прикладываю палец к губам. - Нет! Мы не видели их. И, пожалуйста, больше не произносите это слово… Я делаю паузу и многозначительно добавляю, наклонившись к уху мистера Бэггинса: - …если хотите увидеть их своими глазами. Бильбо понимает. Он бросает взгляд на Торина, и взгляд не самый добрый. Эмоции переполняют его, но он должен молчать. Это выше его сил. Он закутывается в одеяло с головой, рывком переворачивается на бок и больше не издаёт ни звука. Мало-помалу разговоры стихают. Но я не могу заснуть. Я думаю о Кили. Я думаю о том, что он находится так близко от меня, но это расстояние преодолеть нельзя. И ещё я чувствую, что он не спит. Приподняв голову, я смотрю в дальний угол, где расположились они с Фили, и мне чудится, что я вижу, как он лежит на своей циновке, подложив руки под голову, и глядит в нашу сторону. Но, возможно, это только игра моего воображения. Я нащупываю цепочку с гладким прохладным камнем на груди и улыбаюсь. На следующий день нам не удаётся даже обменяться взглядами. Торин требует от Кили и Фили постоянного присутствия рядом с собой или, напротив, то и дело посылает их на разведку. К счастью, распухшая вечером нога к утру оживает благодаря особой мази, захваченной в поход предусмотрительным Балином. Я избегаю больших неприятностей: сложно сказать, как бы повёл себя Торин, столкнувшись с невозможностью передвигаться из-за меня. Но радости я не чувствую. Я стараюсь не отставать от остальных и часто смотрю вверх, на тонущие в темноте своды. Каменные стены, окружающие нас, хранят зловещее молчание. Грохот гномьих сапог, звяканье оружия, вздохи и разговоры вполголоса звучат здесь чужеродно и странно; мне кажется, что царство камня не принимает нас. Впрочем, я приписываю это своему подавленному состоянию. Гномы чувствуют себя как дома и совершенно спокойно рассматривают фантастическое убранство подземных залов. Впрочем, конечно, необжитые пещеры гномы залами назвать никак не могут. Для них это всё равно что нежилые постройки или пустые коридоры, никуда не ведущие. То ли дело величественные королевства в их родных краях! Возделанные и разукрашенные, неприступные, громадные, светлые. Балин часто говорит о них. И Бифур, и Нори с Ори. Они скучают по Синим горам. И даже весельчак Бофур уже не шутит насчёт своей легкомысленной жёнушки. Когда-то они вернутся туда? И вернутся ли? Я вздрагиваю. Болезненная чувствительность и непонятная тоска, в тисках которых я нахожусь с самого утра, страшно угнетают. Должно быть, это из-за тишины вокруг и отсутствия солнца. В голову снова лезут тягостные и неразрешимые сомнения. Я задумываюсь о будущем – и не вижу его. Мысль о прошлом камнем ложится на сердце. Я ищу глазами Бильбо – в такие минуты только он с его неиссякаемым оптимизмом может стать мне поддержкой. Но Бильбо идёт рядом с Бофуром, и они разговаривают о Синих горах. Как мучительно тяжела неопределённость, в которой мне приходится существовать! Я думаю о Ривенделле. Если бы мы пришли туда, всё бы изменилось. Сердце сладостно замирает от простого сочетания звуков: Ривенделл. Но я всё меньше верю, что Гэндальф пытается привести нас туда. Я ищу глазами Кили и совсем не вижу его за головами других. Пустые ходы, уже пройденные нами, остаются позади и давят, спиной я как будто всё время чувствую их. Я прибавляю шаг, не желая оставаться с этой пустотой наедине. Подземные комнаты не прекращают сменять друг друга. Они бесконечны. Гэндальф идёт впереди и, почти не размышляя, выбирает повороты на перекрёстках. Это повторяется снова и снова, и мне начинает казаться, что он водит нас по кругу. Пещеры то раздаются в стороны, то сужаются, но их разнообразие не радует глаз. Они кажутся мне совершенно одинаковыми, я не замечаю их суровой и своеобразной красоты. Я теряю ощущение времени и в какой-то момент начинаю задыхаться: мне необходимо солнце... или хотя бы присутствие неба над головой. Потом восприятие притупляется, и я продолжаю идти, уже безразлично глядя перед собой – только потому, что идут все. Но вот впереди происходит заминка, и я слышу голос Гэндальфа, бодро объявляющего: - Мы значительно продвинулись сегодня. Отдыхайте! Думаю, что завтра после полудня мы выберемся на поверхность! Гномы поддерживают это известие одобрительными возгласами. Они скидывают свои мешки, устало разминают шеи и плечи. Я почти падаю на едва расстеленное одеяло и чувствую, как мучительно гудят ноги. На этот раз выпадает готовить Кили и Фили. После неизбежных шуточек на тему их кулинарных способностей братья принимаются за ужин и, надо сказать, довольно ловко с ним справляются. В скором времени каждый из нас получает по миске с вареными бобами, к которым добавлено по толстому куску ветчины. Гномы с гомоном расхватывают свои порции. Я не двигаюсь с места, ожидая, пока они разберут тарелки и не усядутся. Кили, стоя на коленях у костра с черпаком, провожает взглядом каждого. Вдруг он, пересчитав порции, ищет глазами кого-то и находит – меня. Ноги, и без того уставшие, наливаются свинцовой тяжестью. Я бы и рада подойти, но под его взглядом не могу этого сделать. Кили смотрит только одно мгновение. Потом, опустив ресницы, рывком придвигает к себе новую тарелку, наливает в неё похлёбку и, поднявшись с колен, берёт её обеими руками. Он подносит её мне сам, и я, дрожа от смущения, принимаю тарелку из его рук. Бофур замечает это, задерживается на нас хитрым взглядом, но – к моему невыразимому облегчению – молчит. Кили взглядывает на меня и тут же отводит глаза. Он возвращается на своё место возле Торина. Мой взгляд следует за ним. И он словно чувствует это, в его движениях начинают ощущаться какая-то скованность и нарочитость. Он смотрит в тарелку и вряд ли догадывается, что сейчас черты его лица смягчены и как-то по-особенному светлы. Бифур задаёт ему вопрос, Кили коротко отвечает. И, быстро скользнув взглядом по сидящим, снова утыкается в свою тарелку. После ужина, когда гномы становятся оживлённее и бодрее, он, напротив, грустнеет. Вскоре он обращается к Торину, и тот, выслушав его, кивает. Кили оглядывается на Фили, тот без лишних слов поднимается на ноги, и они вдвоём исчезают во мраке ещё не изученных нами коридоров. Мне кажется, что Гэндальфу это не по душе, но он ничем не выдаёт своё недовольство. Перед сном Бильбо принимается штопать свой сюртук при свете костра, а я, попросив нож у Бофура, вырезаю ремень для ножен. Это трудная работа, к тому же я делаю её наугад, не зная толком, как правильно. Всё же ремень, хоть и неровный, выходит. Я опутываю им ножны и завязываю самым тугим узлом, на который способна. Свободный конец я опоясываю вокруг талии и жалею, что не могу пройтись сейчас перед всеми, ощущая меч на поясе. Удобно ли будет его вынимать? Я решаю проснуться пораньше и приноровиться ходить с ножнами. Я не знаю толком, на что мне может понадобиться этот меч. Едва ли я смогу воспользоваться им в бою; глаза врагов ослепляют меня, лишают возможности двигаться, точно завораживают. Я не воин, и мне не стать им. Я и не хочу становиться им. Но Гэндальф вручил мне этот меч и велел позаботиться о нём; стало быть, ничего иного мне не остаётся. Я укладываюсь и стараюсь лечь так, чтобы видеть ход, в котором скрылись Кили с Фили. Я надеюсь, что они вернутся до того, как я засну. Впрочем, ноги ноют так, что спать невозможно. Я стараюсь тихонько шевелить ими, пытаясь забыться в движении. Но ничего не помогает. Мне неудобно лежать, и прохладные, чуть влажные камни слишком хорошо ощущаются сквозь одеяло. Торин снова остаётся на страже. Они с Гэндальфом сидят, привалившись к стене, и, полузакрыв глаза, погружены в неизвестные размышления. Я боюсь привлечь их внимание и, стиснув зубы, даже не меняю своё положение, чтобы стало чуточку легче. В это время раздаётся шорох, и Торин мгновенно оборачивается на звук. Кили и Фили выныривают из темноты и останавливаются перед ним. Они тихо докладывают: - Впереди всё спокойно, – и быстро, бесшумно устраиваются в своих углах. Но я, внимательно наблюдая за Кили, вижу, что он чем-то озадачен. Нет, не так. Он потрясён чем-то. Он рывками готовит себе постель, но то и дело словно забывает о ней и застывает, потом спохватывается. Кили нерешительно взглядывает на Торина, и какая-то невысказанная мысль мелькает в его глазах. Как бы ища поддержки, он иногда поворачивается к брату, но тот кажется спокойным. Между ними будто происходит безо всяких видимых примет короткий диалог: «Что ты скажешь? Разве такое может быть?» – «Меня это не беспокоит. Не вижу повода тревожиться. Это не наша забота». Кили садится на постели и задумчиво кусает губы. Потом он быстро ложится и отворачивается к стене. Я вспоминаю: точно так же вчера сделал Бильбо, когда я отказалась говорить об эльфах. Об эльфах. Измученная неудобствами и болью в ногах, я просыпаюсь позже всех и не успеваю проверить, хорошо ли крепятся ножны. Почти не думая, я обвязываю ремень вокруг пояса – лучше всё равно не получится, ножны худо-бедно держатся – и торопливо складываю свои вещи. Ноги утихли, но болит голова. Всё же сон подкрепил нас, и обещанный Гэндальфом выход на поверхность обнадёживает – кажется, не только меня, но и всех. Мы снова едим вареные бобы и трогаемся в путь. Несмотря на то, что гномы очень веселы, я замечаю, что Кили необычно молчалив. Он идёт, уныло повесив нос, и не отвечает на шутки и обычные подколы. Впрочем, я всё равно ничем не могу помочь ему. Я думаю о солнечном свете и повторяю: скоро мы увидим солнце. Скоро мы увидим солнце. Но галереи продолжают тянуться. Постепенно моё оживление тускнеет. Я перестаю следить за Гэндальфом – он сосредоточенно сверяет нашу дорогу с одному ему понятными приметами, как делал это и вчера. Ничто не указывает на близкое завершение наших блужданий. Мы продолжаем идти и идти, и мечта о солнце омрачается мыслью: а что, если снаружи идёт дождь? Выбраться наверх во время грозы кажется мне чуть ли не большей неудачей. По моим ощущениям, день уже давно переваливает за полдень, но поведение Гэндальфа не даёт никакого повода надеяться. Но вот смутная необъяснимая надежда осеняет меня крыльями. Ведомые магом, мы резко заворачиваем и оказываемся в непомерно высоком зале. Однако чем-то он отличается от прочих. Чем же? Я почти мгновенно понимаю: свежим, чистым воздухом. Мы ходко идём вперёд, и на наших глазах своды начинают снижаться, в них попадаются трещины, сквозь которые просвечивает синева, они делаются всё шире и шире. И вот потолок обрывается над нами. Мы выбираемся наружу. От хлынувшего в лёгкие воздуха у меня кружится голова и темнеет в глазах, я хватаюсь за стену и прислоняюсь к ней. Гномы стоят, жмурясь. На земле серый, но всё-таки день. Дождь и впрямь недавно прошёл, трава и камни мокро блестят. Но небо мало-помалу расчищается, и серый цвет сменяется голубым. Мы оказываемся на пороге какого-то ущелья. Торин немедленно хочет осмотреться, но Гэндальф внезапно удерживает его: - Не торопись. Мы прошли достаточно. Сделаем перерыв, а потом продолжим путь. Торин недовольно пожимает плечами, но не спорит. Мы выбираем удобную площадку и рассаживаемся, глубоко вдыхая свежий воздух. Не знаю, что думают гномы, но я испытываю настоящее блаженство. Недавно я чувствовала усталость и тоску, но теперь готова идти и идти дальше без устали. Только вот куда? Кое-кто из гномов незаметно начинает дремать, Торин и Гэндальф обмениваются замечаниями насчёт некоего Озёрного города, название которого мне ни о чём не говорит, и я, решившись, встаю. Мне хочется немного пройтись. Я пересекаю площадку и, стараясь скрыться от любопытных глаз гномов, огибаю стену пещеры, из которой мы вышли. Спуск ведёт в долину – ту, в которой нас преследовали варги или, может быть, в соседнюю. Мы и не заметили, что всё время поднимались в гору. Чудом занесённое в эти суровые места, на краю спуска растёт раскидистое дерево с сильно искривлённым стволом. Я останавливаюсь под ним. Простор и горный воздух творят со мной чудеса. Сейчас мне кажется, что я могу всё. Меня не страшит будущее, лишь бы видеть небо и эти расстилающиеся просторы. Я глубоко вдыхаю и не могу насытиться, я забываю обо всём… как вдруг чья-то ладонь касается моего плеча. С тихим вскриком, вздрогнув всем телом, я оборачиваюсь. Пошатнувшись, отступаю назад прежде, чем понимаю, кто передо мной. И прихожу в себя. Кили смущён и растерян. Он краснеет и пытается удержать меня. - Это только я. Прости, это я. Я смотрю на него, тяжело дыша. Страх всё ещё не отпустил до конца, ощущение собственной уязвимости ужасно. Он подкрался так тихо. Кили виновато опускает голову. - Чего ты хочешь? – спрашиваю я не очень ласково, хотя стараюсь смягчить свой голос. - Прости меня, – повторяет он и вдруг качает головой. – Нет. Я всё делаю не так. Я непонимающе смотрю на него. Им трудно не любоваться, особенно когда он так близко. И я невольно поддаюсь его очарованию, его молодости. - О чём ты? Он подавленно молчит. Волосы почти скрывают его лицо. Мне становится жаль его, и я подхожу ближе, осторожно кладу руку на рукав его кафтана. - Кили. Он взглядывает на меня. - Что с тобой? И, словно этот вопрос, заданный теперь уже ласково, так ласково, как только возможно, задевает в нём невидимую струну, приводит в действие какие-то скрытые силы, глаза Кили раскрываются шире. Он глядит на меня неотрывно, не отводит глаз – так, что мне вдруг становится душно. Его брови трагически изломлены, в глазах – выражение страха и мольбы. Его состояние передаётся мне, я начинаю дрожать. Мне трудно стоять на месте. - Что с тобой? – повторяю я почти шёпотом, потому что не могу больше молчать. И, поскольку он не отзывается, добавляю тихо и удивлённо: - Кили! Тогда он, будто очнувшись, делает шаг. Ещё один, ещё, и мы оказываемся стоящими вплотную друг к другу. Кили – гном, а гномы, как утверждает Бильбо, не отличаются высоким ростом. Я мало сведуща в этом вопросе, но по сравнению с Гэндальфом, Кили совсем ребёнок, однако я даже чуть ниже него, и он смотрит на меня теперь сверху вниз. Кили смотрит жадно, и его глаза так черны, что мне кажется – весь мир потемнел, сгустился вокруг нас. Кили проводит языком по пересохшим губам и говорит тихо, но внятно: - Я люблю тебя. Мне кажется, я ослышалась. Я не понимаю. Я тихо спрашиваю: - Что? - Я люблю тебя, – отчётливо повторяет Кили. И, словно перейдена черта, он поднимает руку и кладёт её на мою голову. Я вмиг слабею от его прикосновения. У меня подкашиваются ноги, и земля начинает плыть под ними. Кили безудержно скользит взглядом по моему лицу, и волнение бьётся в каждой его жилке, я физически ощущаю, как сильно он взволнован. - Боги, как же я люблю тебя, – повторяет он, точно в забытьи. – За что мне это? Я беззвучно произношу его имя, и Кили склоняется ещё ближе. Он дышит прерывисто, часто, и по-прежнему не отрывает от меня глаз. - Скажи только одно, – шепчет он мне в губы. – Скажи, чувствуешь ли ты то же? Ответь мне. Скажи это сейчас, мне надо знать сейчас! Но я не могу произнести ни слова. Помедлив, я киваю. - Да, – говорю я потом, испуганная, что он не поймёт, не поверит. – О да! Мгновение он глядит на меня напряжённо, словно до его сознания не дошёл смысл ответа. А потом начинает смеяться, смеётся тихо и счастливо, хотя глаза его влажны. - Слава богам, – шепчет он. – Как же я боялся. И жадно прижимает меня к груди, прижимает так собственнически, с такой безудержной нежностью, что я почти теряю сознание. Прижимаясь щекой к моей щеке, он тянет меня на землю и обвивает руками, шепчет лихорадочно и сбивчиво, захлёбываясь словами: - Я боролся с собой. Мэрион, я не хотел этого, я так боялся полюбить. Сколько раз я высмеивал наших ребят, сколько раз мы с Фили издевались над влюблёнными, у нас не было сердца! Но я увидел тебя и понял, что ничего уже не вернёшь. Я уже не тот, кем был, ты нужна мне больше всего на свете, я умру, если потеряю тебя. Мэрион, ты не нашего рода, и я почти стыдился этой любви, я избегал тебя, я делал всё, чтобы стереть твой образ. Но я не могу, не могу. Наши сердца холодны ко всему, кроме золота и любимой женщины. Я был пуст, но сейчас моё сердце горит, оно сжигает меня изнутри! Моя жизнь принадлежит тебе, возьми её! Кили берёт мою руку и прикладывает к своей груди. Я и сама плачу, я чувствую, как слёзы текут по моим щекам. Он гладит меня по волосам, он целует мне лицо, но не касается губ, не смеет. Мы прижимаемся друг к другу, и меня колотит дрожь, хотя его руки горячи, он весь пылает. - Я думала, ты презираешь меня, – шепчу я. – Ты был так нужен мне. Как мне было одиноко! - Я знаю, знаю, – шепчет он. – Клянусь, теперь всё будет по-другому! И обнимает меня ещё крепче. Как хорошо, как спокойно на его груди. Как горячо. Мы слышим властный голос Торина с той стороны стены. - Он зовёт нас, – говорит Кили с тихим вздохом. Но ещё не двигается, не тревожит меня. Я первая поднимаю голову и смотрю ему в глаза. Он робко улыбается мне, и в этот момент я понимаю, что мы связаны навсегда. Хотя бы одну вещь теперь я знаю о себе точно. Я там, где он. Нет меня без него. Мы неразделимы. - Да, любовь моя, – отвечаю я. – Тогда идём.