И скоро мир заплатит

Стены здесь совсем молодые. Выстроены недавно, фундамент замешан на крови – не рабов, но людей, отдавших свои последние силы этому месту. Жертва несогласных, она укрепляет магию, отрезавшую пути к отступлению. «Войти можно – выйти нельзя». Корифей чувствует себя в ловушке внутри каменного склепа, обтянутого непроницаемой пленкой огромного колдовского пузыря. Его сковывает сила древнего оружия, восстановленного эльфийкой. Мощное, эти чары похожи на чары Арлатана – такие же старые и всепроникающие. Если магия крови – вода, то эльфийская – воздух, заполняющий собой все. Присутствие Сашамири в комнате ощущается физически, пространство вокруг становится тяжелым и вязким, все из-за средоточия магии за ее спиной, идущей впереди на несколько шагов. Корифей просит Фареля показать ему артефакт, когда она уходит. - Кончай ты с этим, – улыбается насмешливо и немного снисходительно – Если ты думаешь, что кто-либо здесь станет тебе помогать – ты еще безумнее, чем мы полагали. - В чем мое безумие? – он с трудом узнает собственный голос. Тихий, хриплый от молитв, сложность которых способна завязать язык любого из этих глупцов в несколько узлов. Но они не знают Тевене, они вообще ничего, похоже, не знают и смеются, когда Корифей требует снять печати. Смеются, когда он говорит, что они не имеют права сдирать с его ребер кожу и вырывать длинные черные когти с кривых тощих пальцев. Попытки воззвать к «мертвому Богу» кажутся им крайне забавными, не меньше, чем желание вернуться домой. «Все знают, что у тварей нет дома, Корифей, не впадай в крайности. Кстати, кто придумал тебе имя, ты сожрал его внутренности потом, а, Корифей?» - В том, что ты считаешь себя человеком – Фарель повторяет это каждый день. Он больше всех говорит с Корифеем, думает, что знает и понимает его лучше других, ведь именно он нашел причудливого эмиссара и собрал о нем информацию. Корифей жалеет, что не убил его сразу. Те, что бросались на него с оружием, были честнее, они не скрывали своих намерений – Фарель же задавал вопросы, вел себя миролюбиво, потому магистр отпустил его. Из его «миролюбия» выросла эта тюрьма. – Просишь тебя освободить, молишься Архидемону, говоришь про Город. - Он же был черен, как смоль! Ни света, ни Богов – лишь мрак, текущий в твоих жилах. - Ага ,– Фарель не смотрит на эмиссара. Он разворачивает тряпку, счищая с инструментов черную кровь. Не видит в этом необходимости, но Сашамири считает, что в такой концентрации она может испортить добрую сталь. – Я все это уже слышал, тебе прекрасно известно, зачем я здесь. Ему отвечает тишина. Корифей больше не возмущается, он просто молчит, глядя своими мерзкими надменными глазами, бельмо одного из которых медленно заливала черная скверна. Твари быстро регенерирует, но страж-командор рад, что их действия оставляют на нем следы. Кожа на спине Корифея, сожженная их магами несколько десятков раз, перестала зарастать, и он закрывал зияющие дырки от уколов мечей, натягивая ее при помощи металлических колец. Это тоже было забавно. - Сашамири и ее ученики сменят меня после заката. Магистр хмурится в недоумении. Сашамири не хотела работать с ним, как и иметь что-то общее с темницей в принципе, однако именно она и ее маги поддерживали печати. Она неоднократно высказывалась в пользу умерщвления эмиссара, но ее не слушали. «Это будет слишком расточительно» - говорит Фарель, записывая новый отчет. - Ты вновь призвал на помощь ту эльфийку. В жилах ее кровь гниет, это место убивает быстрее, чем всякий яд. Разве ни друг она тебе, Фарель? Страж скрипит зубами, и клещи недобро позвякивают в его руках, когда он шагает навстречу Корифею. Бессонные ночи делают его нервным, работа, не приносящая результата и заключенный, отказывающийся подчиняться – тем более. - Зачем же тогда истязаешь ее? Клещи сжимают оплавившийся кусок маски в лице, с хрустом вырывая его. Струя черной крови выстрелила следом, пачкая сталь серебристых перчаток. Их блеск неприятно колет глаза, когда Корифей смаргивает боль. Он не вскрикнет – слишком велика честь тюремщикам, но тело начинает бить крупная дрожь. Латные пальцы сжимаются на загривке эмиссара, хватая за ткань капюшона. Фарель тычет его носом в выпавшие из раны обломки костей с оскверненной плотью на них. - Посмотри на это, разве так выглядит человек?! Это кровь порождения тьмы. Твои слова больше не имеют значения, теперь ты – тварь, и служба Ордену большее, на что подобное существо можешь рассчитывать. Но тебе это не нужно! Ты слишком гордый для этого, да? Великий магистр! Корифей морщится, сжимая челюсти крепче, когда его пальцы хрустят под тяжелой подошвой. Больно, но эта боль – лишь призрак пережитых страданий. С каждым днем его чувствительность падает, напополам с желанием вести диалог. Они не слушают, они даже не пытаются понять, что он хочет до них донести – их не волнует мировое устройство и молчание Богов. Только Мор и его отродья. - Что у тебя, в сущности, осталось, кроме твоей силы, если этот так называемый «Бог» лежит горсткой останков на столе Старшего Стража? Империя больше не примет тебя, у тебя нет власти, нет дома, нет семьи, ничего у тебя нет – эти люди умерли за время Первого Мора. Ты лжец, Корифей, и некуда тебе возвращаться. Ладонь неожиданно вздрагивает, и Фарель улыбается, веря, что теперь он на шаг ближе к получению контроля над пленником. Они с Сашей сломают его, Вейсхаупт встретит их с почетом, а вместо «порицания» Первого Стража они получат его похвалу и славу освободителей Тедаса. Никто не вспомнит, что они нарушали правила, все будет хорошо, все будет в порядке – еще пара увечий на теле твари, и они герои. Магистр съеживается, скребя когтями свободной руки по каменным плитам. Голова идет кругом, и слова Стража-командора доносятся до него издалека, словно эхо. Он вздрагивает, срываясь на крик, когда клещи вырывают еще один вросший осколок из затылка, отбрасывая ржавый металл в сторону. Нет, эта боль слишком сильная, чтобы держать ее за зубами, Фарель прав – он лжец. - Лжец. Слово повторяется, оно расползается черными язвами под ударами. Усталость и бессилие постепенно сменяется злостью, когда Корифей чувствует тяжелую стопу на спине при попытке подняться. Он хочет, чтобы это прекратилось. Это желание заполняет все тело Корифея, не оставляя места другим чувствам – даже вере. Сама его кровь говорит «прекрати». Чужой вопль доходит до магистра с опозданием. Он разгибается, больше не чувствуя противодействия – черные дорожки ползут по спине, пачкая плечи, шею, старую ткань выцветшей робы. Фарель смотрит на собственную руку огромными глазами – на его смуглом лице они кажутся еще больше. В предплечье застряла рукоятка клещей. _________________________________________________________ Они молчали. Неделями обходили магический круг стороной, постовые сменяли друг друга, не удостаивая парой слов. Фарель больше не появлялся – на его место пришла Сашамири, она одна осмелилась продолжить работу с эмиссаром после случившегося. «Осмелилась». Ее заставили продолжить, искать другие рычаги управления, чтобы подобные эксцессы больше не повторялись. Эльфийка не разговаривает с ним, но в отличие от прочих обитателей Башни, сохраняет завидное самообладание и кажется непоколебимой. В ней ничего не меняется, она олицетворяет ужас и постоянство этого унылого, мрачного места. Лабораторный стол переносят наверх, острый запах реагентов и трав такой густой, что вызывает кашель, а у особо чувствительных рекрутов – приступы тошноты. Сашамири все равно. Корифей внимательно наблюдает за движениями тонких пальцев, затянутых в кожу перчаток. Невидимая магическая вязь вплетена в нити, серьги-амулеты звенят, стукаясь друг о друга деревянными костяшками, когда она поворачивается. У нее острый, звериный взгляд – магистр видел такой лишь однажды, у обитателей кланов, скрывавшихся в лесах от солдат империи. Маленькие остроухие, шныряющие по башне, больше напоминают рабов. Их лица чистые, они наивны и боязливы. Корифей прогоняет эти ассоциации, вместе с кровавым туманом жертв, протягивающим щупальца из глубин воспоминаний. Иногда он шутит, что из их кожи получились бы прекрасные перчатки для стража-командора – испуганные крики поднимают настроение, но это все равно мало похоже на разговор. - Пей – от склянки пахнет лириумом и чем-то еще. Он стал хуже различать запахи, но этот ясно сигнализировал об опасности. - Скажи прежде, что за снадобье ты поднесла мне. Сашамири хмурится, встречая сопротивление. Она явно не уверена в результате эксперимента. - Не собираюсь, тварь – край стеклянного горлышка стукается о зубы, но Корифей отталкивает ее движением головы, и эльфийка отступает, закрывая сосуд рукой, чтобы не расплескать содержимое. В тусклом магическом свете становится возможным разглядеть светлый, почти прозрачный узор на смуглой коже, линии похожи на всполохи огня или ласковые лучи дневного солнца. - Ты рабыня Силейз – эльфийка все еще настроена воинственно, но неожиданное замечание о валласлине из уст порождения тьмы заинтриговало ее. Медлит, позволяя говорить – Но не идешь ее путем, подобное вероломство заслуживает жестокого порицания на моей родине. - Ошибаешься, я все еще следую Вир Атиш'ан во многом. Ты ничтожно мало знаешь о моем народе, раз не понимаешь сакрального значения кровавого письма. - Правда? – Корифей так давно не слышит своего прежнего человеческого смеха, что успевает привыкнуть к новому. Звучит он странно – все еще хрипло, но гортань вместе с низкими нотами издает еле различимое рычание. – Да будет так, поведай мне об истинном смысле валласлина. Почти чувствует, как ворочаются шестеренки у нее в голове. Эльфийка смотрит на бутыль, потом на эмиссара. Тот следит за ее действиями, не моргая, он готов как к оживленной дискуссии о наследии Арлатана, так и к залпу цепной молнии. Сашамири – закрытая книга, и от ее сюжета можно ждать любой развязки. Она ставит эликсир на стол и возвращается, скрещивая на груди руки. - Эти татуировки говорят о том, что я взяла на себя груз ответственности своих предков. Приняла наши традиции и верования, как часть себя, и никогда больше не откажусь от них. - Почетно, гордишься своими клеймами? - Горжусь. Магистр искренне старается сдерживаться, но глядя на ее суровое лицо и чистый, убежденный взгляд, теряет остатки самообладания. Смех отдается болью в груди, лишь Древним ведомо, как можно спокойно смотреть на столь дремучее невежество. Богиня Судеб шутила по-разному: создавала существ, внешний вид которых способен был потешить весь высший свет столицы или даже вызвать сочувствие у сердечных персон, но забыть значение ритуального рисунка на собственном лице? Разикаль превзошла саму себя. - «Я буду ценить свое наследие, даже если это рабские оковы»? - Ma emma harel!* – Обнажает резцы. У эльфов клыки острее человеческих, глаза светятся магическим огнем в темноте, даже если лириума в их крови не больше, чем у обычного сопорати. Корифей мысленно может представить, как будет выглядеть ее голова, если убрать кожу и мышцы. Он проводит языком по зубам и распарывает кончик неосторожным движением. У эльфов клыки острые, но у него - тоже. - Ar'din tu harel** – Корифей произносит это уверенно и громко – насколько позволяет его надломленный голос. - Сколько веков должна жить темная тварь, чтобы выучить язык моего народа? - Не имею понятия, но магистру империи Тевинтер на это потребуется несколько лет. Сашамири разглядывает его, пробегаясь острыми глазами по колючкам наростов и надтреснутым временем чертам лица. А затем холодно улыбается. «Лучше бы ты оставался порождением тьмы» - говорит ее взгляд. - Что ж, магистр, посмотрим, сколько лет мне понадобится, чтобы вывернуть твое нутро наизнанку.

* - тебе стоит бояться меня. ** - я не боюсь тебя._

________________________________________________________ Корифей не спит, даже когда безумно хочется. Корифей не думает о побеге или поисках своего Бога, хотя и уделяет незаслуженно много времени бессловным молитвам. Корифей думает об одном – когда же Саша придет, чтобы нанести финальный удар? У нее есть такая сила, оружие Элвенана, которое она использует как посох, дает бесконечную власть над темницей. Корифей зол – на эльфов, что создали артефакт, на Стражей, что держат его в плену месяцами, но больше всего – на себя, за свое бессилие. Семена отчаяния прорастают в его душе ядовитым терновником, он вырывает их каждый день, повторяя заученные тексты, но ответа нет, а вот пытки – есть, и стихи Думату ускользают из памяти, как утренний сон. Саша рассматривает его плоть под увеличительными стеклами, растворяет в кислоте, даже пытается изготавливать новые зелья на ее основе. Стражи часто используют останки порождений как производные для ядов, возможно у нее получилось бы создать магический отвар, если бы способность Корифея управлять собратьями исходила из свойств физической формы и существовала неразрывно от сознания. Этот опыт провалился, как и многие другие, но надежда найти способ овладеть силами эмиссара магическим путем не покидала эльфийку. Она снова и снова возносит руки, читая слова заклинаний, и, Сетий чувствует, как струится теплая кровь по ее запястьям, расплываясь на ткани одежды красными пятнами. Его грудина раскрыта, словно крылья огромной костяной птицы, а сердечные мешочки мерзко пульсируют в холодном свете навершия посоха. Саша закатывает рукава и рассекает ладонь, смешивая черную кровь с красной. Корифей уже не видит ни ее, ни склонившихся над его тушей учеников. Разум уносится далеко, за сотни верст и лет. Вместо них, он видит себя, сидящим в пустом классе Круга перед разделанным трупом. В каждый орган предусмотрительно воткнута иголочка с подписью, его детские пальцы теребят эти шершавые бумажки, пачкаются в крови, но Сетий не чувствует страха или отвращения. Он не чувствует ничего. Книги, свитки на полках, брошенные доски для письма и учительский посох, прислоненный к стене: все вещи вокруг ощущаются как части единого целого, весь мир – собранный по кусочкам пазл, и его совершенная гармония внушает потусторонний покой. Сетий наклонятся над столом. Он улыбается прежде, чем нырнуть головой в розовую плоть, пронзив иглой правый глаз.