Право

Очнулась я от того, что на веки мне падали приветливые лучи полуденного солнца. Сощурившись, я открыла глаза, с трудом выставляя руку вперед, чтобы заслонить свет. Рука была просто свинцовой. Оглядевшись, я поняла, что нахожусь в больничном крыле. Это место я могла бы определить, даже не видя. Со второго курса, когда я пробыла по факту здесь больше месяца, я узнаю его по запаху из тысячи. Над моей головой колокольчиком заиграли чары, оповещающие о том, что я проснулась. Через несколько секунд у постели уже стояла мадам Помфри, которая стала тыкать в меня палочкой с диагностирующими заклинаниями. Одним движением она рванула мой рукав наверх, оголяя исколотые, все в синяках и кровоподтеках, вены. Но меня напрягло не столько это, сколько то, что на запястье чернел ничем не прикрытый свадебный браслет. Вроде ничего компрометирующего, но когда я на него смотрела, мне всегда казалось, что все вокруг знают, за кого именно я вышла замуж. И это заставляло краснеть. Мадам Помфри, кивая на руку, строго спросила: «Какой изверг это с вами сделал?» Было непонятно, про вены она спрашивает или про свадебную татуировку. «Я этот изверг. Тот же изверг, что варит вам зелья - и лично вам в том числе», - за спиной колдомедика раздался знакомый холодный голос. Получается, Снейп был здесь? Или поднялся из подземелий за пару минут после моего пробуждения? Но кто ему сообщил? Мозг был ватным не меньше рук. Словно прочитав озадаченность в моем взгляде, мадам Помфри сообщила, что дала пару зелий для стабилизации моего состояния, и они могут вызывать некий дискомфорт и повышенную расслабленность. Мне показалось, что только появление Дамблдора спасло мадам Помфри от того, чтобы Снейп сожрал ее живьем, потому что с каждой гневной фразой он подходил на шаг ближе, порывисто нависая над женщиной, а потом не менее порывисто отступал от ответа. «Знайте свое место, Северус! Я же не учу вас варить зелья в ваших подземельях!» - этой фразой мадам Помфри, кажется, одержала временную победу к моменту, как директор подошел к моей кровати. Мне была странна неоправданно враждебная реакция Снейпа на то, что мадам Помфри пыталась мне помочь. После шумных споров с многосложными доводами, которые, по сути, почти не несли истинного смысла, Снейп где-то после обеда просто похитил меня из больничного крыла. Я не помнила, сколько было времени, потому что слабо его различала из-за поднявшейся температуры. Снейп, кажется, нес меня на руках или же левитировал с помощью палочки – это я тоже запомнила плохо. Лишь ощущение полета. Снейп ничего мне не колол, хотя оповещающие чары приводили меня в чувство раз за разом. Он лишь брал кровь, читал заговоры и использовал диагностические заклинания. Периодически поил какими-то зельями, возможно, насыщающими, потому что есть мне не хотелось. Если быть откровенной, мне не хотелось вообще ничего: ни пить, ни есть, ни даже в туалет – только бы провалиться в этот мягкий, легкий, манящий сон. Я тогда как-то не подумала, потому что вообще ни о чем не думала. Мысли, рождаясь, сразу вываливались на язык, не задерживаясь в голове. Слава Богу, их было не так много, и они были столь не связными, так что Снейп не обращал на это внимания. Я ведь просто умирала. И не медленно и неотвратимо, а по-настоящему единовременно и безвозвратно! Мне кажется, я просто переставала дышать ненадолго. Снейп постоянно появлялся у кровати, когда я открывала глаза: брал за руку, считая пульс, дотрагивался до лба, проверяя, прошел ли жар, и снова уходил. Нет ничего страшнее, чем умирать в одиночестве, но опять же, слава Богу, я об этом просто не была в состоянии думать. И эта рука на лбу стала каким-то якорем, прикрепляющим меня к реальному миру, потому что жар и агония затаскивали в красочный причудливый мир нереальностей. В очередной раз я очнулась в относительно здравом уме, помню, даже отметила, что за окном уже ночь. Снейп сидел на краю моей постели, перелистывая одной рукой страницы какой-то толстой книги с рисунками и схемами, а другую руку держал у меня на лбу. Увидев, что я открыла глаза, он поспешил убрать руку, но я вскрикнула, чтобы оставил. Вернее, мне показалось, что вскрикнула: с моих губ сорвался лишь шепот. Потом я в частичном беспамятстве молила, чтобы он рассказал мне сказку. И Снейп ответил на это что-то вроде того, что «маггловские сказки - это лишь примеры маггловского незнания и непонимания магии. И ваши сказки не столь безобидны, как вам вкладывают в голову с детства». Мне нравилось слышать его голос, как он проникновенно говорил - словно на распев, отдаваясь каким-то бархатом в ушах. Он пытался держать меня вне обморока, глядя в глаза, возможно, даже хотел проникнуть в мое сознание, но, по-видимому, оно было слишком нестабильно для этого. Я называла сказку, а он - вид магии и истинную суть. Начала я со своей любимой: «Красавица и чудовище». По версии Снейпа: «Неправдоподобный сказ о супружестве с оборотнем. Только в нашей версии, что знают маги с детства, чудовище растерзало супругу на брачном ложе, забыв выпить аконитовое зелье». Его отвратительно прозаичные комментарии почему-то мне показались крайне остроумными. «Спящая красавица» - это сказка про злоупотребление напитком живой смерти, только вот проснулась принцесса не от невинного поцелуя, а через девять месяцев, когда понесла от заезжего принца, да не смогла разродиться. Сказка «Белоснежка и семь гномов» вообще повествует о девушке в долговом рабстве у гоблинов. «Рапунцель» - по словам Снейпа, сказка должна мне быть знакома, потому что Драко почти сотворил из меня зубную Рапунцель. А после этого Снейп добавил, что действительно не видел особой разницы. «Золушка» - заклинание поиска предметов, но вот сестры Золушки отрезали себе пальцы, чтобы влезть в заколдованную туфельку, а принц все равно видел, что поиск не завершен. «А еще-е-е…», - сознание помутнело с новой силой, и Снейп схватил меня за руку: «Не смейте умирать, Грейнджер! Чтоб Вас!!»