Иди ко мне

      В палату мистера Эклза к мистеру Падалеки не пустили, сославшись на то, что посещать больного могут только родственники. На резонное заявление «Вашу ж мать. Да нет у него родственников! Вы люди или нет?!» Мистеру Эклзу сообщили, что его сослуживца посещает девушка, назвавшаяся невестой и настоятельно рекомендовали курсы по управлению гневом.       На Дженсена опустилась странная апатия. В попытке выйти из этого состояния он позвонил Джареду и узнал, что абонент временно недоступен. Но парень продолжал звонить. Не для того, чтобы однажды услышать знакомый голос. Для самого себя. Для того, чтобы создавалось хотя бы ощущение, что он… что-то делает. Что-то может.       Его жизнь стала напоминать тяжкий сон, от которого он никак не мог очнуться. Мир вокруг будто погрузили в вязкий, серый туман. Всё казалось, ненастоящим, выцветшим и при этом неожиданно, невообразимо хрупким. Как ноги Джареда, как его изуродованные кости. Несостоявшаяся карьера. Разрушенная жизнь. Когда-то Дженсен неловко упал с баррикад в пэинтбольном клубе и повредил руку. Трещина оказалась совсем не большой, но в первую минуту он задохнулся от боли. Сильнее боли был страх – он… что теперь, не сможет пользоваться правой рукой? Писать, есть, играть на гитаре?...Тогда все страхи развеялись после осмотра и рентгена. Джареду Падалеки врачи не оставили даже иллюзий. Он НИКОГДА не встанет. Не попятится, пропуская в коридоре девчонок, не присядет по приятельски на край стола. Не поднимется по потайной пожарной лесенке на крышу в доме Стива, чтобы показать Дженсу, как их читают, эти грёбаные созвездия… От таких мыслей у Эклза появлялось ощущение, что Джей рядом. Но уже другой. Не весёлый, парень с открытой улыбкой а некто, совершенно ему незнакомый. Стоит за спиной и ждёт чего-то. И когда это ощущение становилось невыносимым, Дженсен резко отбрасывал папку, ручку, телефон – «Да что?! Что я могу сделать?!! Стоять или сидеть рядом с кроватью, живым напоминанием о том, что было и уже никогда не будет?» - он уходил в туалет и оттуда, чтобы никто не слышал, звонил в клинику.       Неизменно приветливый голос сообщал, что мистера Падалеки навещают. Что реабилитационный период в условиях стационара будет сокращён по просьбе пациента и его перевезут к нему домой. Что Джаред Падалеки выписан из клиники с соответствующими рекомендациями, для продолжения лечения в домашних условиях.       Неожиданно, не желая дать ни малейшей поблажки, наступила осень.       И на четвёртый день после выписки Дженсен не выдержал. После работы он поехал по давно известному адресу. (Узнать его не составило труда, ещё в первый месяц он запросил в кадрах личное дело нового сотрудника. Украдкой, словно страшился быть застигнутым, вчитывался в скупые строки биографии. Напечатал единственное фото.) Не выбирая, взял букет цветов для верной и заботливой Энжи и пару упаковок пива на случай, если его всё таки впустят.       Подъезжая, Дженс обратил внимание, что у крыльца отсутствовал пандус. Пять лет назад его отец умер от рака. Достаточное время, чтобы боль притупилась, но смехотворно мало для того, чтобы забыть что и как должно быть в доме, в котором живёт человек с ограниченными возможностями. Он остановил машину у скромного, ни чем не примечательного домика в пригороде, снимать жильё в городе, ближе к работе было дороговато. Газон оказался запущен, а почта в ящике заброшенной. Дом казался пустым. Дженсен стоял у запертой двери с букетом и пивом и думал о том, как глупо, как жалко выглядит со стороны. Не зря Джа столько времени не хотел брать трубку. Тактика сработала. Они разошлись, как в море корабли и начиная новую жизнь о коллеге приятеле, доброжелательном, но по сути совсем не знакомом, Падалеки не вспомнил. Было горько и пусто, осознание того, что Дженс всё сделал правильно не помогало. Он положил цветы на коврик у порога и прислонился лбом к двери. Закрыл глаза и глубоко вдохнул, чтобы сказать на прощанье «Будь счастлив, Джаред.»       И не сказал.       Потому что почувствовал запах.       Неприятный, сладковатый. Странно знакомый. Он сочился из-за двери, тонкими, едва заметными остаточными струйками и смутно напомнила о чём-то… связанном с его, Дженсена, детством. Вроде он играл на кухне… Отец был недоволен им, а мать напугана, потому что они вернулись из гостей и оказалось, что Дженс оставил открытым…       Газ.       «Нужно вызвать полицию. Нужно позвонить спасателям.» думал Эклз, снимая пиджак и наматывая его на руку. Он столько раз видел это в фильмах про кражи со взломом, что действовал теперь не задумываясь. Оконное стекло с тоскливым дребезгом разбилось после первого же удара и прозрачные острые осколки колючим дождём посыпались на пол. Не заботясь о том, следит ли за ним кто-нибудь, Эклз просунул руку в окно, нащупал замок и отпер входную дверь.       Внутри запах стал отчётливее, дышать было трудно, но всё же не на столько чтобы задохнуться. Дженсен направился на кухню, чтобы перекрыть баллон и здесь его настигла новая атака запаха. Вонь ударила волной. Он замер на пороге, будто налетел на стену. Внезапно ослабели колени и Дженсен нащупал за спиной дверной косяк, чтобы опереться на него. Посреди тесной, неудобной комнаты лежала перевёрнутая, тяжёлая, безнадёжно устаревшая инвалидная коляска. Рядом сломанный стул. А в глубине, чуть подальше… из щели между газовой печью и кухонным столом торчали неестественно вывернутые ноги Джареда в синих, домашних джинсах…       Эклз будто раздвоился. Его тело и разум, расшвыривая мебель устремились туда, где угодивший в ловушку неприспособленного для инвалида быта, неизвестно как долго, в собственной моче и экскрементах, лежал Джаред. Окоченевшая же, парализованная ужасом душа осталась у входа. Позже Дженсен так и не сумел припомнить, как именно он извлекал далеко не субтильного Падалеки и щели, как за неимением лучшего уложил его тут же, на полу. Как распахнул настежь окна и тряс за плечи, хлестал по щекам, забыв о том, что нужно вызвать скорую. Спасателей. Кого-нибудь…       Зачем.       Какое это имеет значение, если он умер.       Задохнулся.       ЕСЛИ. ДЖЕЯ. БОЛЬШЕ. НЕТ.       Шок ослабил стальную хватку лишь когда Падалеки тихо застонал. А потом разлепил сухие губы и с трудом выдохнул единственное слово:       - Пить…       Когда Дженсен поил его, поддерживая под затылок, он заметил, что стакан в его руке ходит ходуном. Его колотило. Мысли и слова путались в голове и газ был здесь совершенно не причём. Как долго он лежит здесь? Несколько часов? Или суток? Почему при нём нет сиделки? Почему…       - Где Энжи?       Падалеки допил воду, или просто устал пить, ослабевший, измученный, сфокусировал взгляд на Дженсене и спросил:       - Эклз?.. Что ты здесь делаешь? Как ты...       Дженсен взял его за плечи и как следует, встряхнул, будто тот нарочно отвечал вопросом на вопрос.       - Я спрашиваю тебя, ГДЕ ЭНЖИ?!       Джаред впервые посмотрел на него. И ответил. Тихо и спокойно. С холодным вызовом в непроницаемых глазах.       - Она уехала. Я сказал, что со всем справлюсь сам и отпустил её.       Дженсен сел. Прямо на пол.       - То есть – она уехала?... КАК?.. Бросила тебя в таком состоянии… Бросила тебя?       Джаред снова смотрел в окно. Темнело. За окном проехал автомобиль. Тикали в гостиной часы. Когда он всё же заговорил, голос его звучал сухо и незнакомо:       - Она помогла мне, первое время. Мы… расстались не из-за аварии. Просто у неё теперь своя жизнь. У меня - своя. И шёл бы ты, Эклз, домой. Спасибо за помощь, дальше я сам.       И пока он это говорил, Дженсен увидел, как наяву: Джаред, на тяжеленной, неповоротливой своей коляске слушает, как закрывается входная дверь. Как отъезжает от дома такси в сторону аэропорта. И едет, напрягая руки, с усилием вращая старые колёса сюда, на кухню. Сколько времени заняло у него это путешествие? Десять? Двадцать минут? Он упрям. Он достигает печи и открывает газ. Отъезжает к окну, чтобы в последние минуты жизни видеть дорогу, по которой она уехала. Дышать всё труднее. Голова становится тяжёлой, а мысли вязкими и сонными. И всё же, последний миг что-то просыпается в нём и Джаред решает жить. Вот только добраться до печи он уже не может. И позвать на помощь НЕ МОЖЕТ. Последним усилием он опирается на край стола, а другой рукой на спинку стула и пытается приподняться или подтянуть себя ближе, но стул ломается. Джей, как марионетка, которой разом обрезали все нити, падает, попадает в этот проклятый зазор, между печью и столом. И там теряет сознание.       И не мёртв он сейчас скорее всего просто потому, что газа в баллоне оставалось не много и он кончился. А сам Падалеки лежал на полу.       О том, что бы с ним было, не появись на его пороге он, с цветами и пивом, Эклз предпочёл не думать. Он совершенно не представлял, что делать. Но одно было ясно совершенно точно – одного он Падалеки не оставит. Ни на минуту.       Он достаточно трусил.       И если бы он не отвернулся от него тогда, несколько месяцев назад…       Если бы звонил ему, как хотел, десять раз в день…       Если бы…       - Так, герой. Подытожим. Сейчас мы с Божьей помощью, приводим тебя в порядок, – Дженсен покосился на источающие омерзительное зловоние, тёмные пятна на джинсах Джея. И постарался, чтобы его голос звучал твёрдо и осмысленно. Это потребовало усилий. – и я увожу тебя отсюда на… твою новую локацию.       - Я никуда не поеду.       - И как ты меня остановишь? За косяки будешь цепляться?       - Эклз, мне никто не нужен. Вали отсюда нахер.       - А будешь мне мешать, - Дженсен медленно, по стариковски, поднялся на ноги, прикидывая где ему добыть всё необходимое. Свежие вещи. Таз с водой, полотенце. …губку, наверное. Вот же чёрт… - Я тебя в голову пну.       Ни омовению, ни переодеванию Джаред не мешал. Но случайно поймав его взгляд Эклз прочёл в нём такую жгучую ненависть… что желание смотреть в эти глаза на некоторое время пропало. Осмотрел коляску. Она оказалась сломана и как починить её он не знал. Он оттащил Джареда к машине и устроил, как смог, на заднем сидении. Падалеки смотрел на него, полными унижения и злобы глазами. И молчал.       И только вернувшись в дом за личными вещами, Дженсена накрыло. Он опустился на колени посреди небольшой, уютной гостиной, в которой так мечтал побывать и понял, что совершенно не знает, куда сейчас повезёт Падалеки. Скорее всего к себе. В его квартиру в центре, на четвёртом этаже. Не слишком высоко. Но для колясочника – неодолимо. Особенно если учесть, что сидит Джаред, только если его посадить. И то, скорее всего, не долго. Значит, первое время, придётся быть взаперти. Энжи тоже помогала только первое время. А потом бросила, избавилась, вычеркнула из жизни, как сломанную игрушку. И сколько будет длиться у него, Дженсена, это первое время? А потом? И что будет, собственно, когда оно наступит – это мифическое потом?..       Зазвонил телефон. Мама.       -МАМА…       В трубке повисла напряжённая пауза.       - Дженс? Дженни, мальчик, ты… в порядке?       Нет. Он совсем не в порядке. У него жизнь под откос. У него БЕДА.       - Мам, я здоров. Я в порядке, - и, не давая ей опомниться, или, что хуже, начать придумывать себе неведомые ужасы, вслушиваясь в его безжизненный голос, он заговорил. – Мам, я… хочу просить тебя об одолжении. Это серьёзно и много… очень много для меня значит. Мы в минутах сорока от тебя, я не могу прямо сейчас объяснить всего, но… мам. У моего друга перебиты ноги. Он остался совсем один, он… в отчаянии. Я бы был тебе бесконечно признателен, если некоторое время он бы мог пожить у тебя. Я найму ему сиделку. Я обязательно что-нибудь придумаю, но прямо сейчас…       - Через сорок минут. Вы будете голодны?       Дженсен почувствовал, как защипало, закололо в глазах, как горло сдавил забытый с детства спазм. Раньше, когда он притаскивал с улицы больных щенков и котят, их неизменно выхаживала мать. Выхаживала и находила им новых хозяев, пока он не стал настолько взрослым, чтобы понять – сам он способен ухаживать только за рыбками. Он вырос. Он хочет ухаживать и будет. Он собакой готов лежать у этих холодных, потерявших чувствительность, ног. Но он должен работать. Лечение и адаптация будут стоить денег. Он не может повесить свою боль, свой крест, свою ношу – на неё. Но именно это он сейчас и сделает. Потому что Джареду за городом, под присмотром и в комнате, с видом на сад будет лучше.       - Скорее всего да, будем. Я люблю тебя.