Иди ко мне

      Шёл дождь.       С чёрного неба отвесно падали холодные серые струи.       Фонари вдоль трассы стояли редкими, одинокими оранжевыми свечками.       Дженсен смотрел под ноги и не видел, куда идёт. Суеверный ужас, желание убежать, спрятаться, вымарать из памяти произошедшее выгнал его из дома. Холод немного отрезвил его и парень отстранённо порадовался тому, что хватило ума не садиться за руль.       Он просто шагал вдоль трассы, ночью, в сторону города.       По логике вещей нужно было остаться дома, просто в другой комнате, ведь это – его дом. Как он оказался на улице? Как долго идёт вот так?       Ответа не было. Не задаются в последнее время выходные.       «У тебя шок, - вяло крутилось в голове. – Ты ничего не соображаешь и в ближайшее время не начнёшь. Но сидеть и смотреть в точку лучше в тепле. Нужна машина. Нужно поймать попутку и ехать домой.»       Остались позади заправки и забегаловки для байкеров и дальнобойщиков. Нужно вызвать такси, пока он ещё понимает, где находится.       Эклз осознал, что сжимает мобильный в руке и уже, видимо, давно. Пальцы будто одеревенели и утратили чувствительность. Никто не позвонит. Если Эллен понадобится с ними связаться, то она наберёт на домашний. Дженс так не хотел, чтобы им с Падалеки помешали сегодня, что отключил его ещё днём.       Падалеки.       ПАДАЛЕКИ И ЕГО СЛОВА.       С каким презрением он смотрел на него…       Стирал его с себя… как...       ГРЯЗЬ.       Дженсен остановился. Судорожно вдохнул, но выдох будто застрял в лёгких. Он бурлил и клокотал там, в глубине, выходя наружу болезненными, натужными толчками. Холодные капли попадали в рот, он с силой проглотил их и сел на мокрый асфальт.       «То, что он сказал – НЕ ПРАВДА. Почему ты не защищался, Эклз? Почему ты не спорил?»       Потому что спорить, отстаивать свою правду можно в суде. Яростно, перебивая собеседника, аргументируя, прибегая к хитростям и шантажу, если придётся. Спорить можно с начальством или с бухгалтерией. Не с Джаредом. Это всё равно, что доказывать свою правоту стихийному бедствию. Ты можешь быть тысячу раз прав, но какое до этого дела камнепаду или лесному пожару? И вопрос «почему?» можно задавать только себе. Джей просто есть и в его точку зрения можно или вписаться, или нет. Эллен говорила – уступи. Уступи сейчас и в будущем получишь больше. Это то, что он получил? Это – итог? Или очередная промежуточная стадия, на которой он должен уступить?..       Чёрт возьми, в чём?       Дождь закончился, похолодало.       Наверное, хотелось плакать. Его колотило, но слёз не было. Внутри и снаружи была кромешная ночь. Будто все эти месяцы, со встречи у Стива, у Дженсена в груди стоял на медленном огне, закипая, старинный, толстостенный котёл. Не кормил, но согревал. Тот, кто подбрасывал паленья в костёр под треногой, понятия не имел, что в нём за варево. А рассказать, или хотя бы сдвинуть тяжеленную крышку Дженс не решался. И случилось то, что должно было - котёл взорвался, едва не разворотив ему грудную клетку. Его любовь оказалась сюжетом для третьесортного домашнего видео. Сам он – уродом, не заслуживающим ни понимания, ни снисхождения. Пусто было внутри. И Джаред, вместе с их общим «мы», которое Дженсен собирал и бережно хранил в душе – по капле, по крохам, как величайшее сокровище - покидал его. Выходил из его души, из тела прочь. Поднимался белым парком дыхания в безучастное небо, оставляя после себя только холод.       Дженсен включил телефон, и первое что увидел – пять не принятых вызовов от матери. И одно сообщение на автоответчике.       Его смысл дошёл до его сознания уже на бегу, назад, в сторону далёких огней. Дженсен вылетел на дорогу размахивая руками, остановил междугородний автобус.       Эллен плакала навзрыд, звала его, кричала в истерике, захлёбывалась страхом.       Джаред умирает.

***

      В дежурном отделении скорой помощи пахло стерильностью и аптекой. Эклзу выдали халат и надев его он смог обнять маму.       Она была почти в порядке. По прибытию в больницу врачи накачали её успокоительным, а медсёстры не оставляли без горячего чая и свидетельств безмерного восхищения. Героическая женщина. Вырвала из лап смерти, отстояла перед судьбой жизнь пасынка. Такой молодой, красивый. Жаль, что парализован. Ужас, что творится порой.       Дженсену сказали, что он может подождать, ему, как опекуну, позволят увидеть пациента сразу же, как тот придёт в себя. Он сидел на кушетке, закрыв глаза и прижимая мать к себе.       В отчёте сказано, что мистер Падалеки, в состоянии сильного алкогольного опьянения чуть не погиб в результате удушья. Реальность была чуть живописнее.       Эта пьяная, упрямая мразь, преисполнившись ненавистью ко всему, что исходило от Дженса, перевернул инвалидную коляску, чёрт знает как дополз до подъемника, взгромоздил свою никчёмную тушу на платформу и нажал «вверх». А поскольку лежало это ужравшееся животное плашмя, подтянув руками не ходячие свои ноги, шарф – что ж такого могла вытворять с ним та крашеная сучка, раз он прямо таки прикипел к этой тряпке?! – угодил в механизм. Почти тут же сработали предохранители, но этого оказалось достаточным, чтобы заставить мистера Падалеки корчиться, пытаясь освободиться, хрипеть, биться в конвульсиях и наконец утихнуть в гулком и пустом доме.       Какими доводами руководствовалась Судьба, вложив в голову миссис Эклз вернуться домой именно сейчас, ночью – не известно. Она догадывалась о планах сына и отлично понимала, что в случае удачи станет помехой, а в случае провала – свидетельницей стыдной, горькой драмы. Но вернулась и не опоздала. Уже по оставленной открытой настежь двери и беспорядку в гостиной можно было судить об исходе разговора. А потом она увидела ноги Джареда…       - Ты как умудрилась выпутать его из шарфа, ма? – спросил Дженс. Она изредка вздрагивала, будто от холода.       - С помощью ножниц. Портняжные ножницы, большие такие, помнишь?.. – она замерла, стиснула его руку, насколько хватало сил. - Никогда так больше не делай. Никогда не отключай телефона, слышишь? Я вызвала скорую и не могла отойти от него и… я не знала, что с тобой. Где ты. Никогда больше так не пугай меня…       - Мистер Эклз? Вы ведь мистер Эклз, верно? – медсестра участливо погладила его по плечу. - Пройдите, пожалуйста в палату, он пришёл в себя. Только по одному и не долго, хорошо? Пациент не может пока говорить, это пройдёт, это нормально…       Дженсен поднялся и поплыл в указанном направлении. Не чувствуя ног, но точно зная, что сейчас сделает.       На узкой больничной койке Падалеки выглядел ещё длиннее, чем обычно. Он был мертвецки бледен, вокруг глаз залегли глубокие тени, нос заострился. На шее мягкая фиксирующая повязка. Он был похож на покойника едва ли ни больше, чем полгода назад. Смерть обожгла ледяным дыханием и отпустила. В третий раз. Может быть, именно четвертый и последний он и прочёл в лице подходящего Дженса, но когда тот ударил его, кулаком по скуле, коротко, без замаха – не издал ни звука.       - А теперь послушай меня, счастливчик, – прошипел Эклз сквозь зубы, нависая над не защищающимся человеком. - Противно тебе принимать добро от пидора? Вали. Или подохни, никто не заплачет. Но если я узнаю, что моя мать хотя бы ещё раз расстроилась из-за тебя, я тебя так покалечу, что тот водила позавидует. Она тебя, кабана, на своей спине с того света вытащила. У неё пальцы синие и ногти сорваны от того, что наша светлость решил усраться, но не сдаться. Она сидела рядом с тобой, мудила, боялась отойти и плакала, думая о том, что я повесился в ванной, я – её сын, но она не отошла от тебя. Ты не способен думать ни о ком, кроме себя. Сделай одолжение, в следующий раз – застрелись. Это надёжнее, чем удавка или газ. Я прослежу за тем, чтобы она никогда не узнала, что ты сдох. Я жалею, что привёл тебя в свой дом...       - ДЖЕНСЕН ЭКЛЗ!       Эллен стояла на пороге палаты и прозрачные глаза её были круглыми, как плошки.       Парень медленно разжал пальцы, сведённые судорогой на плечах инвалида в тонкой сине-зеленой больничной пижаме, выпрямился. Хотел что-то сказать, но она налетела - хрупкая, бесстрашная птица - оттолкнула его в сторону. Падалеки дёрнулся, пытаясь подняться к ней навстречу. Она обняла, прижала его голову к груди. Целовала никем не расчёсанные, свалявшиеся волосы и говорила, что он – её мальчик. Что она очень любит его и никогда-никогда не оставит. И никуда не отпустит. Он прятался в ней от всего мира и беззвучно плакал.