Любовная гоэция

Альфред Джонс, точно следуя инструкциям, отправился в свой новый дом. Почти не промахнулся с трансгрессией, прошел всего один квартал до дома, устало поднялся на сорок второй этаж, следуя указаниям Брагинского, вытащил ключ из-под коврика. Он отправился сразу в ванную комнату, на ходу стягивая с себя окончательно испорченную дорогую одежду. Он не обратил внимания ни на потрескавшийся кафель, ни на ванну в ржавых разводах, ни на лампочку, сиротливо висевшую на одном своем проводе. Теплые струи воды уносили с него грязь, копоть, и напряжение, скопившееся за день. Он закрыл глаза и подставил свое лицо прямо под поток воды, чувствуя, как сонливость начинает одолевать его. Все-таки все хорошо обернулось: Иван не был таким зловредным, каким хотел казаться, раз впустил его внутрь. Здесь, вдали от привычной жизни и надоевших приятелей, Альфред смог бы хорошенько подумать о своей жизни, набраться новых впечатлений. Высшие обычно чувствовали отвращение за стенами Дита, не хотели связываться с чернью. Джонсу все окружение здорово напоминало Землю, поэтому он ко всему относился с точно таким же отношением — легким неприязненным любопытством. Так, должно быть, дети наблюдают за жизнью жуков и личинок. Неясный страх перед зрелищем хитиновых и разбухших от постоянного обжорства тел смешивался со страшным любопытством. Хотелось подольше поглядеть на их незначительную жизнь, может даже потыкать веточкой или засунуть в банку, а потом унести с собой. Только бы не касаться их голыми руками. Альфред наскоро вытер голову случайным полотенцем и отправился сразу к шкафам с одеждой. Здесь было на что поглядеть: одежда из другого мира, которую едва ли можно было увидеть в Преисподней, множество ремней, шарфы всех цветов радуги и, каким бы плачевным не было финансовое положение Ивана, весьма дорогое белье. Этот факт заставил Джонса насупиться. Образ жизни суккубов и инкубов не волновал его раньше, но сейчас он чувствовал лишь негодование. Штаны были безнадежно велики, поэтому Фред выбрал пышную яркую юбку и футболку с желтыми подсолнухами. Он точно уже не раз встречал здесь одежду с подсолнухами. Альфред по-хозяйски вытащил из холодильника одинокий бутерброд, сжевал его, и лег на продавленный старый диван. Условия жизни были весьма спартанскими, но демон сейчас почувствовал себя счастливейшим существом Преисподней. Тут он встрепенулся, отгоняя от себя сон. Пока Ивана не было дома, появился шанс узнать что-нибудь о его прошлой жизни. Джонс торопливо осмотрел содержимое стола, затем опустился на колени и начал шарить в ящиках под ним. Встречались лишь бытовые мелочи, заколки для волос, зажигалки, крема, отвертки, другие провода, карандаши… Тут обрадованный юноша запустил свою руку поглубже и нащупал корешки книжек. Их было несколько, и они от корки до корки были исписаны ровным круглым почерком. Бегло пролистав, Альфред заметил там и рисунки, и фотографии. Воровато поглядев по сторонам, он открыл первую записную книжку и начал читать. «Я раздумывал над тем, что именно хочу написать в дневник самым первым. С какого начала начинать, с чего восстанавливать хронологию событий. Еще свежа моя память о том дне, когда я впервые оказался в этом месте. И хотя я наверняка никогда не забуду этот момент, я чувствую острую потребность скорее предать произошедшее бумаге. Я задыхался и бился в предсмертной муке глубоко под водой, взор мой туманился, но я видел далеко над собой мерцающий рябью свет. Я сразу понял: то был тот самый свет, что возникает перед взором умирающих. Из последних сил я потянулся к нему и вдруг ощутил, как кто-то крепко схватил меня за руку. Я оказался на поверхности, и кто-то больно схватил меня за волосы. Меня бросили на дно лодки, как пойманную рыбу, и я бился в судорогах и мучительно кашлял, пытаясь избавиться от воды в легких. Когда я пришел в себя и набрался сил, чтобы оглядеться кругом, я заметил, что тем спасительным светом оказался зеленый фонарь на корме лодки. Под ним сидел дряхлый старик и сверлил меня острым враждебным взглядом. Я точно помнил, как еще несколько минут назад был в Петербурге, и подумал сначала, что кто-то кинулся спасать меня. Но место, в котором я оказался, не было похожим ни на что на земле.» «Значит он, как и многие, оказался выброшенным в реку Стикс» — Альфред перевернул очередную страницу, довольно отмечая все знакомые детали. «Старик сказал мне неожиданно громовым голосом: „Еще один утопленник“. Затем он встал, взял длинный шест, который я поначалу принял за весло, и оттолкнул им дно. Громадная лодка сама пошла неслышно. Ни одной волны не возникло в этой странной иссиня-черной воде. Я решил расспросить старика. — Что это за место? — Есть у тебя оплата за переправу? — спросил он лишь в ответ. — Я выкину тебя обратно в реку! Я был сбит с толку. У меня отродясь не водилось денег, что и говорить о подобной ужасной ситуации. Я испуганно зашарил в мокрой одежде и протянул ему копейку, на счастье оказавшуюся в моем кармане. Он кивнул мне и отвернул свой взгляд обратно в темноту. Темнота царила везде, она словно куполом накрывала пространство наверху, а единственным источником света был только жуткий зеленый фонарь. Вскоре старик продолжил вытаскивать из воды людей. Кто-то бился в истерике, кто-то сидел в гробовом молчании, а кто-то допытывал вопросами окружающих и старика. Он хмурился и раздражался от этой прорвы совершенно одинаковых вопросов, но хранил молчание. Мы достигли серого берега. Старик уплыл восвояси, а впереди простиралась лишь бесконечная пыльная пустыня. В полустертой брусчатке, начинавшейся у самой кромки воды и уходящей далеко за горизонт, была выбита одна единственная надпись: „LIMBUS“.» С Альфреда сон как рукой сняло. Чрезвычайно заинтересованный чтивом, он перевернул очередную страницу. За окном совсем стемнело, но бесам темнота была нипочем. «Мне было 22 года. Мое имя Брагинский Иван Юрьевич, я родился в 1802 году в небольшой деревеньке под Новгородом. Мой отец был солдатом. Из-за полученной на войне травмы он вернулся домой и с тех пор зарабатывал на жизнь любой подвернувшейся тяжелой работой. Мать была прачкой в барском доме. Моя сестра Ольга была на четыре года меня старше, а Наташа на столько же младше. Семья отправила меня учиться в Петербург. Там я снимал комнатку, в половину меньше нынешней. Денег, отправляемых мне матерью, едва хватало на то, чтобы заплатить за постой и учебу. О постоянном питании и не могло быть и речи. Я бедствовал, ходил в обношенном и заплатанном платье, подметал улицы и подносил грузы в лавки, но продолжал учиться. Порой мимо проезжали богатые экипажи, и я проводил этих богатых вельмож ненавистным взглядом. Сложнее всего было зимой. Я смертельно боялся заболеть. Холод так крепко засел в моих костях, что мне казалось, что я никогда больше не смогу ощутить тепла. Затем приходило благословенное вешнее время. Мне было мучительно жить в Петербурге. Вокруг была лишь сирость, холод, мрачность. Город был закован в камень, и я вспоминал свой родной теплый дом, детские забавы, нагретую печку, лес вокруг и заросшие поля. Мой однокурсник пообещал вытащить меня из тоски и привел в незначительный литературный клуб. Там было тепло, сухо, и я проводил в клубе свои вечера, читая все попадавшиеся под руку книги. Иногда в клубе происходили чтения. В центр комнаты выходили увлекающиеся поэзией люди, студенты вроде меня или даже люди посостоятельнее. Тогда народу набиралось вдвое больше обычного. Сам я еще не пробовал писать, но старался не пропускать эти собрания. И в один холодный осенний вечер я заметил дворянина, сидевшего в нескольких метрах от меня. Он вовсе не был заинтересован стихами, и смотрел на меня, не отрываясь.» Наверняка Иван писал здесь о том самом предавшем его человеке. Альфред чувствовал вину за то, что так беспардонно вломился в чужие воспоминания. Но Брагинский ни за что бы не рассказал все это сам. Демон остановился на вклеенных рисунках и фотографиях. Здесь был нарисованный от руки деревенский пейзаж, старый домик, в котором суккуб провел свое детство, и несколько фотографий. Под одной из них была надпись «С.-ПЕТЕРБУРГЪ», под другой — «ЛЕНИНГРАД». «Сперва я подумал, что со мной что-то не так, что-то не в порядке с костюмом или лицом. Но все было как обычно, а этот человек все продолжал на меня смотреть. Я ушел в смятении. На следующем вечере я увидел его снова. Я незаметно спросил своих знакомых о его личности, и оказалось, что это был некий князь N, и он появился в клубе всего во второй раз. Я набрался смелости подойти к нему по окончании и завести разговор. Его звали Виктором, он происходил из не слишком знатного и богатого рода, был на несколько лет старше меня. Он служил в армии и только недавно вернулся домой в Петербург и мучился от безделья. Я проводил в литературном кружке все больше и больше времени в надежде на то, что Виктор придет. С каждым разом он становился все словоохотливее, и мы вели долгие беседы. Спасибо университету за то, что сделал меня хоть в чем-то интересным для образованных людей. Когда Виктор впервые спросил встречи вне стен знакомого клуба, я впал в ужасное волнение. Он стал моим первым другом в этом городе. Ему я рассказал о своей жизни и об учебе, и он воспринял мои слова серьезно. В бесконечной радости я бродил вместе с ним по вечерним улочкам Петербурга и благодарил его за то, что он мой друг. Мы остановились, готовясь попрощаться, и Виктор словно ждал чего-то от меня. Я поспешил дать ему крепкий дружеский поцелуй, но он схватил меня за руку и задержал у своих губ на куда более долгий момент, нежели того требовало проявление дружбы.» Джонс не выдержал и захлопнул книгу. Написанное имело слишком личный характер. Чувство стыда росло в нем с каждой новой страничкой, и он предчувствовал, что если продолжит читать, то наверняка пожалеет об этом. Демон открыл ящик, чтобы положить книжки обратно и застыл на месте. В беспокойстве он обошел всю комнату и прислушался к звукам за входной дверью. Изредка шумел проезжающий мимо его этажа лифт, но на площадке точно никого не было. Альфред сел обратно на пол и продолжил читать с того места, где остановился. «Я много размышлял над произошедшим. Хотел было посторониться Виктора при очередной встрече, но он вел себя так, будто ничего особенного не произошло, и вел себя даже дружелюбнее по отношению ко мне. Он брал порой меня за руку, и я уже сам путался, соответствовало ли это правилам приличия между двумя мужчинами или нет. Факт того, что у него и в помине не было никакой невесты, тоже сыграл в моих умозаключениях важную роль. Устав от бесконечных догадок, я решил сходить туда, где мужеложество не порицалось. Я знал, где обычно собираются такие юноши после заката. Определенные бани, харчевни и иные забегаловки. Ближе к полуночи я отправился по Невскому, внимательно всматриваясь во всех прохожих. Я подошел к группе молодых людей, и они поначалу отнеслись ко мне настороженно, но затем приняли в свою компанию. Мы отправились к кому-то на квартиру, и я даже не был удивлен, когда увидел там своего друга. Тем вечером отношения наши лихо закрутились. Мы встали очень близко, и он прижимал меня к своей груди, а затем целовал руки и лицо, шепча комплименты. Виктор говорил, что таких необыкновенных, как я, он не видел, что поможет мне. Мы проводили ночи вместе — я пробирался к нему домой тайком. После мы лежали в одной кровати, я разглядывал темную массивную мебель, белые мягкие простыни и тюли, лицо своего любовника. Все пытался разузнать, о чем Виктор думает в такие моменты. Учиться я стал еще хуже, но он утешал меня тем, что скоро я не буду ни в чем нуждаться, не буду мерзнуть, голодать. У меня появится свое теплое местечко, где я смог бы корпеть над книгами, сколь моей душе угодно. Время шло, обещания сменялись обещаниями. Он брал меня, порой вовсе не заботясь о моем самочувствии и комфорте. Учебное заведение я был вынужден покинуть. Отец грозился спустить с меня шкуру, если я посмею вернуться домой. Мне требовалось немало денег, чтобы возвратиться к учебе. Устав от пустых и лживых слов, я в последний раз решил нанести визит своему дворянину. Я пробрался ночью на кухню через задний двор, как это всегда было у нас заведено. Виктор уже ждал меня, и он выглядел в крайней степени недовольным. Что ж, и я тогда не был преисполнен доброжелательности. Я не стал требовать ни объяснений, ни извинений, ни обещанных денег, но он, чем-то разъяренный, в запале бросил мне, чтоб я убирался. Что таким, как он, не пристало водиться с отребьем, как я. Что я, как последняя опустившаяся шлюха, только и жаждал пробраться к нему в постель, а теперь смею требовать за это оплату. Это была гнуснейшая ложь всей моей жизни. У меня вмиг сбилось дыхание, в глазах помутнилось, и все перед взором расплылось кляксами и неистово закружилось. Я пошатнулся на месте, схватился за большой кухарский нож и, прежде чем осознать собственные действия, с размаху вонзил его под ключицу. Виктор пребывал в ужасном ошеломлении, и только через пару секунд его лицо исказила гримаса муки и боли, из глаз одномоментно заструились слезы. Я выдернул нож, и мой бывший любовник качнулся вперед, едва не повалив меня. Опасаясь того, что Виктор закричит и перебудит всю округу, я, уже сам не зная себя, опрокинул его на холодный пол кухни и перерезал глотку. Горячая кровь брызнула на мое лицо и руки, и спустя недели я никак не мог отделаться от этого липкого чувства. Нужно было уходить как можно скорее, но возле самой двери раздались тихонькие шаркающие шаги служанки. Я затаился у дверного косяка, бешеный пульс в висках заглушал все разумные мысли. Старушка, увидев сие кровавое зрелище, охнула и вся осела, будто бы из нее одним махом выбили весь воздух. Обойти ее никак было нельзя, и я стоял за дверью, дрожа крупной дрожью от возбуждения и покрываясь холодным потом. Она быстро смекнула, что убийца не мог уйти с кухни, пугливо обернулась и пронзительно завизжала, увидев меня. Мое тело действовало само по себе. Отец учил меня тому, как резать свиней, и мои руки, наученные этим опытом, сами оборвали ее жизнь. Из глубины дома послышался громкий топот, обеспокоенные и матершиные крики. Я скорее отпихнул тела от себя, и толкнул тяжелый стол к двери, загораживая выход. В любой иной ситуации я бы не смог сдвинуть подобную тяжесть ни на пядь, но паника, овладевшая моим естеством придала мне богатырские силы. Я выбежал через черный ход во двор. Там я чуть не налетел на девушку в одном исподнем платье. Я знал, это была невеста Виктора, появившаяся в этом доме с неделю назад, рябая бледная девица. Полагаю, именно она стала причиной нашего разрыва. Девушка по-видимому догадывалась или знала о связях своего жениха. Увидав меня, всего забрызганного кровью и испуганного до колик, она впала в истерику. Ее страх смешался с гневом, с невыразимой ненавистью она воскликнула: „Я проклинаю тебя! Гореть тебе вечно в Аду, подонок!“. Затем, обезумев и не помня себя, она кинулась ко мне и наткнулась животом на нож, который я инстинктивно выставил перед собой. Она согнулась и упала на землю, как тяжелый мешок картошки. Вот-вот из-за угла должны были выбежать мужики с ружьями, и я перемахнул через забор и помчался так быстро, как еще никогда не бегал в своей жизни. Я знал точно, что не хочу гнить на каторге до конца своих дней, а затем умереть в грязи, холоде и голоде. За спиной слышались крики „убийца“ и „душегуб“. Кто-то тут же кликнул квартального. Я круто завернул в проулок и выбежал прямо к берегу. Недолго думая, я бросился в холодные воды Невы. Я тысячу раз пожалел о случившемся, раскаялся. Я пытался молиться, но из этого места ни одна молитва не будет услышана. Пускай я стал бы бродягой или пьяницей, и жизнь моя скоропостижна кончилась бы на Земле — такая участь была бы намного милосерднее того, что представляет сейчас собой мое посмертное существование.» Демон захлопнул дневник, записи которого под конец стали походить на покаяние. Альфред уставился в кромешную темноту, полностью накрывшую крохотную квартирку. За окном завывал и свистел беспощадный ветер и качались едва различимые тени проводов. Комната была маленькой, но ему на миг показалось, что вокруг него растеклась колючая и враждебная бесконечность, невероятно тяжелый груз грехов и сожалений, соизмеримый, пожалуй, только с тяжестью на плечах Атланта. Ивану удалось сквозь сухие, скупые на слова строчки выплеснуть толику того, что чувствует каждый низший, обитая в Геенне. Джонс просидел некоторое время в оцепенении, пока шестое чувство не подсказало ему, что хозяин вот-вот дойдет до дома. Он успел спрятать все записи обратно как раз до того момента, как в прихожей раздалось шуршание и шаги.