Атаман

Homo homini lupus est.

Чувство нависшего над головой палаческого топора не покидало Эву до самой корчмы. История с ограблением Борсоди вышла неприятная, от нее так и несло паскудными последствиями, как тиной от Понтара. Душу не грели даже награбленные цацки и добытый список охранников аукционного дома. О том, чтобы носить драгоценности при себе, и речи быть не могло — мешочек был тяжеловат, а продавать их сейчас не имело никакого смысла. В период войн, смены власти и всяческих катаклизмов курс валют скакал, как дикий эльфский конь. А потому хранить капиталы следовало в драгоценных металлах и каменьях — до этой премудрости Эва, как ни странно, дошла собственным умом. Окинув взглядом уныло обставленную комнатку, разбойница приметила дыру в подполе, аккурат у мышиной норки. Часть добычи оставила в мешочке, а часть переложила в плотный тряпичный кисет и спрятала в подпол, надеясь, что мыши до золота не охочи и реданские перстни вместо поясов носить не возжелают. И тут Эва услышала собственное имя, произнесенное голосом атамана. Мир сузился до размеров мышиной норки, ибо голос звучал именно оттуда, как будто мыши прогрызли дыру со второго этажа на первый. — Дом Максимилиана Борсоди. Как просил, — донесся из-под пола глухой голос ведьмака Геральта. — А бумаги? Документы где? Прозвучало резко, с неприятными, скрежещущими нотками. Вместо того, чтобы перестать подслушивать и отойти от дыры в полу как можно дальше (например, в Зерриканию или Зангвебар), Эва легла на пол и приложила ухо к норе. Остро запахло мышиным пометом. — … о содержимом речи не было, — ведьмак, судя по голосу, находился в том же отвратительном настроении, что и с утра, когда они все вместе выбрались из сокровищницы Борсоди. — А ты быстро учишься, — в голосе атамана промелькнула досада. — Юлишь, как сам О’Дим. Не упустишь случая поглумиться над человеком. Знаешь, как мы с компанией поступаем с такими, как ты? Эва поморщилась. Ну что за привычка — угрожать ведьмаку? Атаман, конечно, бессмертный, но и знаменитый Белый Волк не лыком шит. Эва вся подобралась, ловя каждое слово странного диалога. — Я не в настроении шутить, — отрывисто бросил фон Эверек. — Я тоже, — ведьмак повысил голос. — Я выполнил для тебя работу, Ольгерд. До самой последней буквы. А ты еще и недоволен. Надо было яснее выражаться. Работу? Эва удивленно вскинула брови. Выходит, та шкатулка, которую Геральт вынес из Сокровищницы, предназначалась Ольгерду? — Так ты знал его брата? — спросил ведьмак после того, как вкратце пересказал Ольгерду случившееся в аукционном доме. — Эвальд был известен в определенных кругах, — ответил фон Эверек. — Он убивал за деньги. Не моргнув глазом, без единого вопроса. Зато всегда с фантазией. Если б не эта чертова фамилия, я бы взял его к себе в компанию. Под окном раздался галдеж и громкий, заливистый лай собаки. Эва чертыхнулась — звуки напрочь заглушили голоса, идущие снизу. — … а все вырученные деньги переданы госпиталю Вальмерия, — голос атамана зазвучал снова, но немного отдаленно, и Эва напрягла слух до предела. — Я собирался переслать эти бумаги кому надо, и Борсоди очутились бы на улице. А у госпиталя было бы достаточно денег, чтобы лечить сироток и нищих бесплатно. — Потрясающее благородство. Так заботиться о нуждающихся, — Геральт отвечал с непередаваемым сарказмом. — Да шли бы они в жопу, эти нуждающиеся, — просто ответил Ольгерд, и Эва не сдержала ехидного смешка. — Пусть провалятся со всем этим городом. Тут дело было в другом. В мести. Эва, проклиная собственное любопытство, перестала даже дышать. — … вытолкали меня в шею из собственного дома, — говорил атаман негромко. — Моя семья влезла в долги. Неудачное вложение денег, неурожай, проигранный суд… Ну, знаешь, как оно бывает. Пришла беда — отворяй ворота. Нам нужно-то было всего несколько недель, чтобы встать на ноги… Но Хорст Борсоди скупил все наши векселя. И потребовал немедленной выплаты. Ситуация для Эвы прояснилась примерно на столько же, насколько проясняется древняя эльфская рукопись для чтеца, который на Старшей речи знает только фразу «aep arse». — …забирают саблю моего отца, — продолжал фон Эверек глухим голосом. — Портрет покойной матери. Сбрую коня моего брата. О, Хорст славно нажился на наших реликвиях. Когда родители моей Ирис узнали, что случилось, они разорвали нашу помолвку и другого жениха ей нашли. Из-за моря. Я думал, сойду с ума от злости. Один стакан выпил, другой… Ввязался в драку, потом снова пил. А потом… потом я попросил о помощи не того парня. — И что было дальше? — спросил Геральт. В его голосе больше не было сарказма и злости. Даже промелькнуло сочувствие. — А дальше, ведьмак, было одно большое смердящее говно. — Время назвать третье желание, — сказал ведьмак. Желание? Ведьмак исполняет желания атамана? Он что, в гвинт проигрался? Однако услышать продолжение разговора Эве было не суждено. Голоса смолкли. Эва придвинула на мышиную норку тяжелую тумбочку и легла на кровать, забросив ноги в сапогах на резную спинку. Услышанное следовало либо немедленно забыть, либо тщательно обдумать. Однако никаких внятных мыслей у разбойницы не нашлось. Нет, про месть Борсоди все было ясно: аукционщик ограбил (иначе не скажешь) семью фон Эвереков, Ольгерд отомстил чужими руками. А еще у атамана была невеста, и звали ее Ирис — это Эва расслышала и запомнила хорошо. Эве, разумеется, не следовало лезть не в свое дело, об этом ее предупреждал и пан Макура, и еще, много лет назад, Эдмунд, говоря, что не стоит совать нос туда, где его могут оттяпать. Атаман был по-настоящему опасен, ведьмак был опасен, вся эта история попахивала, как изволил выразиться Ольгерд, смердящим говном. И Эве, в сущности, не было никакого дела до атамана и его прошлого. Или было? Ответить самой себе на этот вопрос Эва не успела — в дверь постучали, настойчиво и зло. — Да кого там черти носят? — вопросила она раздраженно, вскакивая с кровати. — Эва, открывай. У разбойницы предательски похолодели руки. Голос за дверью принадлежал атаману и звучал как-то слишком уж прохладно. Прохладней, чем обычно. Нет, страшно Эве не было, но и нехорошее предчувствие не спешило ее покидать. Звякнул засов. Атаман стоял на пороге, хмурый и мрачный. То ли двери в «Алхимии» были слишком низкими, то ли фон Эверек был слишком высоким, но чтобы войти, ему пришлось пригнуть голову и повернуться боком. Эва отступила на шаг назад — комнатка была тесновата. — Я думала, ты в поместье Безмятежного, — придав голосу нарочитую небрежность, сказала разбойница. — Давно приехал? — Я думал, ты занята собственными делами, — в тон ей ответил атаман. Его взгляд ничего хорошего не предвещал. — А вместо этого ты отчего-то лезешь в мои. Давно начала? Эва знала, что когда врешь, юлишь или недоговариваешь, нельзя отводить взгляд, и потому вскинула подбородок, нахмурилась и посмотрела атаману прямо в глаза. По спине пробежал холодок. Это было странно, непривычно и неприятно. Обычно люди не выдерживали колючий Эвин взгляд, но тут она готова была сдаться без боя, безоговорочно отдав победу в «гляделках» атаману. То, что ведьмак с порога доложил Ольгерду о спонтанном участии Эвы в налете, было несомненным фактом. Но знал ли атаман, что она подслушивала их с ведьмаком разговор? В любом случае, пока не спросишь — не узнаешь. — В твои? — Эва уперла руки в бока и склонила голову набок. — Зачем бы мне лезть в твои дела? — Вот и я думаю, зачем? — атаман подошел слишком близко к ней, и под тяжестью его взгляда Эва чуть не споткнулась. — Рассказывай, что ты делала у Борсоди. Я весь внимание. — Это не лучший способ завязать добрые дружеские отношения, — разбойница продолжала пятиться назад, атаман продолжал наступать. — Но если ты настаиваешь… — Я мог бы позвать сюда своих ребят, — Ольгерд остановился. — И ты бы рассказала все очень быстро. Без уловок и лжи. Но я решил дать тебе шанс. Времени было мало. Он прав, кабаны церемониться с ней не станут, несмотря на то, что она, в сущности, ни в чем не виновата, и в аукционный дом попала по чистой случайности. Но поверит ли атаман в такую случайность? Поверила бы она сама? — Погоди, — Эва положила ладонь ему на грудь, не отталкивая, а останавливая. Пальцы скользнули по массивному коллару, усеянному крупными рубинами, и прохладной ткани кунтуша. — Я искала у Борсоди вот это. Она вытащила из внутреннего кармана курточки сложенный вчетверо листок бумаги и протянула атаману. — Здесь список тех, кто работал в доме Борсоди охранником за последние полтора года. После того, как аукционный дом переехал сюда из Новиграда и до того, как Хорст набрал в охрану реданских солдат. Ольгерд развернул лист, прочитал список, написанный аккуратным и разборчивым почерком клерка, и вернул его Эве, не проронив ни слова. — Кто-то из этих людей, — продолжила разбойница, — дал моей ганзе паленую наводку. Из-за чего погибли все, кроме меня. И я должна узнать, кто это был. Ты можешь мне не верить, можешь засолить меня в бочке или утопить в Понтаре, но другой правды у меня нет. Атаман смерил ее долгим внимательным взглядом. — Ну что? — вопросила разбойница, дерзко вскинув голову. — Я реабилитирована? Мудреное словечко она подслушала у Мартина — тот был великий мастак мешать высокий штиль с площадной бранью. — Как ты успела заметить, сегодня у меня нет настроения шутить, — резко бросил фон Эверек. — Откуда мне знать, лжешь ты или нет? — Тебя бы больше устроило признание, полученное под пытками? — хмыкнула Эва. — Мне нечего скрывать. Если хочешь, пойдем вместе, сам убедишься, что я не лгу, когда я буду сдирать шкуру с виновного. — Пожалуй, это приглашение я приму, — неожиданно согласился Ольгерд, и Эва несколько растерялась. Она понятия не имела, что теперь делать с эскортом в виде самого атамана, но положительных сторон в этом было, пожалуй, больше, нежели отрицательных. Впрочем, наверняка этого Эва знать не могла. От Ольгерда можно было ожидать чего угодно. — Начнем с господина Палки, — отбросив сомнения, Эва уставилась на листок, и у нее загорелись глаза, как у гончей, взявшей след. Но азарт этот был совсем не веселый. — Филипп Палка, — зачем-то уточнила она, вглядевшись в список. — Подмастерье кузнеца на Сиреневой улице, — атаман сказал это так, словно только что сделал Эве одолжение ценою в миллион дукатов. — Это же в двух шагах, — оживилась разбойница. — Ты не мог бы подождать меня за дверью? Мне бы переодеться. — Не мог бы, — отрезал атаман. — Здесь невысоко, широкий карниз, можно легко уйти по крышам. Сам несколько раз так делал, когда не было денег расплатиться за комнату. — Что мне мешало сбежать сразу после ограбления? — фыркнула Эва, чем вызвала у атамана очередную снисходительную усмешку. — Что, даже не отвернешься? Ольгерд мотнул головой — мол, и не надейся. — Как пожелаешь, — процедила разбойница сквозь зубы, распахивая дверцу древнего рассохшегося шкафа. Предпочтения в одежде у нее были своеобразные — их часто высмеивал Лешек, напоминая, что под павлиньим хвостом скрывается обыкновенная куриная гузка, и это порой вызывало дружеские и не очень потасовки в ганзе. Замшевая темно-зеленая курточка упала на пол, зазвенев пряжками. Рубашка, шелковая, богатого бронзового оттенка, скользнула вниз следом. — Катись к дьяволу, — Эва повернулась к атаману спиной, глубоко в душе, однако, не особенно возражая против его присутствия. — Не поминай всуе, еще явится, — проворчал фон Эверек. — Отметины на лице ведьмака видела? — Ну видела, — пожала плечами Эва, не понимая, к чему клонит атаман. — Пан Фурцик их офирским сифилисом называл. — У тебя подобных нет? — С чего бы? — разбойница быстро сменила рубашку на белую, наспех заправив ее в штаны. — Ежели заразное оно, так ты не бойся, я с ведьмаком по сеновалам не валялась. Только Борсоди грабила, и то случайно. — Не верится мне в такие случайности, — атаман сложил руки на груди, безо всякого интереса наблюдая, как Эва застегивает пряжки на куртке. — Твои проблемы, — терпение растягивалось, как тетива, готовая вот-вот лопнуть. — Ежели не нравлюсь тебе, не доверяешь — так и скажи, мол, пошла вон, в услугах не нуждаюсь. А подозревать меня во всяком подлючестве не смей. Я тебе не какая-нибудь хитровыделанная княжна Мышикишенского уезда, интриги плесть — не моя парафия. — Много дерзишь, — после паузы произнес фон Эверек. — Так ведут себя либо очень храбрые, либо безмозглые. — Одно неизменно проистекает из другого, как говаривал один мой покойный товарищ, — невесело усмехнулась та. — В правдивости этого мудрого изречения я убедилась на собственном опыте. Да не смотри ты так… это от Мартека я нахваталась, зауми всякой. Он в Оксенфуртской академии три года учился, пока не выперли за воровство. Или за блядство? — За это не выгоняют, — атаман сказал это так, как будто об оксенфуртской свободе нравов знал совсем не понаслышке. — А, ну я так и думала, — Эва сделала вид, что подтягивает ремешки на сапожках. Хотя на самом деле ей снова стало не по себе. — Я должен тебя предупредить, Эва, — голос атамана снова стал резким и скрипучим. — Не вздумай помогать ведьмаку, о чем бы он не попросил. И не надо совать нос туда, куда не следует. — Слушаюсь, — проворчала та, застегивая сабельные ножны. — Поди, выбора-то ты мне не предлагаешь. *** Идти днем по Оксенфурту рядом с атаманом «Кабанов» было приятно. Перед ним расступались, а некоторые даже кланялись. Шел он неспешно, положив левую руку на рукоять своей карабелы, и во всем его облике читалось исключительное высокомерие. Только было оно не напускным, а врожденным, и вовсе не вызывало неприязни. Кузнец, обычно немногословный и грубоватый, раскланялся и вопросил, чем может служить. Эва поджала губы: пойди она сюда одна, ее бы и слушать никто не стал, а атаману вон тотчас предоставили и подмастерье, и особый товар из-под полы. — Ты Палка? — спросила Эва у бородатого мужика с перебитым носом, который больше походил на медведя-шатуна, чем на человека. — Ты работал в аукционном доме Борсоди? — Ну, работал, — прогудел бывший охранник. — А ты случаем не родственник Мартину из Цинтры? — Я из Велена сам, и в Цинтре родичей не имею, — подмастерье зевнул и почесал брюхо через фартук. — Он был рыжим и очень болтливым, — Эва никак не желала сдаваться. — И серьгу в ухе носил. Ты точно такого не помнишь? — Рыжих не люблю, мамка покойная говорила, что души у них нет, — подмастерье не заметил, как ухмыльнулся Ольгерд, зато Эва заметила. — Так-то ежели бы такой пан подле меня околачивался, я бы, сталбыть, запомнил. — Может быть, со следующим больше повезет,  — вздохнула Эва, возвращаясь к Ольгерду. Тот, казалось, был вовсе не против продолжить. Пан Густав по фамилии Богуслав, по словам своей несчастной жены, пропивал последнее добро в портовом притоне, куда Эва без всей ганзы предпочла бы не соваться. Однако рядом с атаманом ее даже тень сомнения не коснулась. Было в нем что-то такое, отчего злобные сторожевые псы поджимали хвосты, а самые прожженные бандюганы съеживались и принимались мямлить. Фон Эверек вошел первым, мгновенно потушив своим появлением песни и шум. В притоне душно воняло скисшей капустой, прогорклым жиром, перегаром и козлятиной. Эва наморщила нос. На нее, как всегда, глазели, и взгляды эти ничего хорошего не предвещали. Однако Ольгерд решительно направился к стойке, обращая на собравшееся общество внимания не больше, чем на порскнувшую между рядами столов мышь. — Чё забыл тут, фраер? — один из подвыпивших громил, пошатываясь, встал. — Девку в бордель сдаешь? — Я тебя щас сама в бордель сдам, — Эва окрысилась и схватилась за саблю, но Ольгерд остановил ее жестом. — Ищу пана Густава Богуслава, — тихо сказал атаман. Каждое слово отчетливо прозвучало в полной тишине корчмы. — Есть тут такой? — А если и есть? — громила подбоченился и улыбнулся во весь свой беззубый рот. — Да он это, господин фон Эверек, — корчмарь, имевший вид еще более хулиганский, чем его клиентура, меланхолично протирал стол. — Совсем уж пропился, паскудина, раз вашу милость не признал. — Что ж ты, курва, меня сдаешь с потрохами? — обиделся Густав-Богуслав. — Ты все равно не платишь, — пожал плечами корчмарь. — Выйдем, поговорим? — атаман кивком указал громиле на дверь, и тот нехотя побрел к выходу, негромко поругиваясь. Почему-то «общество» не поспешило на помощь своему сотоварищу. Опрос, скоро переросший в допрос, не дал ровным счетом ничего. Беззубый громила клялся и божился, что никаких Мартинов знать не знает, а работал в аукционном доме «ажно цельный год», верой и правдой служа, пока «курвин сын Борсоди» не выпер всех своих охранников взашей без выходного пособия. Ни шипящая, как гадюка, Эва, ни грозный вид атамана не заставили пана Густава пролить свет на запутанную историю с паленой наводкой. Если пан Густав врал, то все шпики Редании передрались бы за столь ценного сотрудника, а Дийкстра удавился бы от зависти на подвязках Филиппы Эйльхарт. — Опять мимо, — Эва вздохнула и постучала носком сапога по рассохшейся швартовочной тумбе. — Вот скажи мне, атаман, зачем тебе это? Ты не похож на человека, которого еб… трогает чужое горе. Фон Эверек рассмеялся, сухо и коротко. — Тебе обязательно нужно влезть мне в голову и докопаться до истины? — с легким раздражением он ответил вопросом на вопрос. — Иногда я делаю что-то только потому, что могу. Эва фыркнула. Ей всегда нравились мужчины без сантиментов. — Следующий в списке пан Дже… Джедедайя Шенн, — прочла Эва, запнувшись на сложном имени. — Краснолюд, что ли? Фон Эверек неопределенно пожал плечами. Эве показалось, что прогулка начала его утомлять. Мимо пронеслась облезлая кошка с рыбьим скелетом в зубах, за ней проскакала на трех ногах не менее облезлая дворняга. Эва проводила эту процессию задумчивым взглядом, стараясь смотреть куда угодно, чтобы не пялиться на атамана. В котором все, абсолютно все притягивало взгляд, начиная от роскошной карабелы и заканчивая многочисленными и разнообразными шрамами. — Если не желаешь больше меня сопровождать, так и скажи, — Эва присела на тумбу и смахнула прядь со лба. — Я ж не навязываюсь. А за помощь спасибо, сама бы я так быстро не управилась. Ольгерд смотрел куда-то вдаль, на противоположный берег Понтара, где едва заметными точками краснели мундиры реданской армии. Рука в перстнях привычно лежала на рукояти карабелы. — Каждое начатое дело надо доводить до конца, Эва, — устало произнес он после недолгого молчания. Эва хотела было вставить что-то о нудных сентенциях, но не стала. Во-первых, умничать бабе не к лицу, это ей еще папенька объяснил. А во-вторых, она не была уверена, что фразу Ольгерда надобно относить именно к сентенциям, а не к каким другим речевым оборотам. Джедедайя Шенн, по свидетельству уличного наперсточника из бывших студиозусов, околачивался у Западных ворот, промышляя сбытом барахла покинувших город преподавателей университета. По словам наперсточника, господин Шенн имел особый доступ на Академический остров через тайный ход, и за последний год оброс не только деньгами, но и связями. Поговаривали, что даже охотники на ведьм с ним вежливо здороваются. Но Эва недоверчиво хмыкнула. Охотники вежливо не здоровались ни с кем, даже друг с другом. Проживал сей примечательный господин в приметном двухэтажном доме, который раньше принадлежал кому-то из оксенфуртской профессуры, пока король Радовид не разогнал ученую братию и не реквизировал все ее имущество в пользу реданской казны. И по невероятно счастливой случайности оказался дома — точнее, прямо перед ним. — Господин Шенн? — окликнула его Эва, заставив вздрогнуть и выронить связку ключей. — Чем обязан? — вопреки предположению Эвы, Джедедайя Шенн вовсе не был краснолюдом, но выглядел так, как будто его прабабка согрешила с горным троллем. Единственное, что портило это сходство - белесые, навыкате, рыбьи глаза, которые неприятно забегали при виде Ольгерда фон Эверека. — Привет тебе от Мартина, — дружелюбно улыбнулась Эва. — От родича твоего. Господин Шенн заметно расслабился. Зато Эва напряглась, как кошка, готовая схватить мышь. О гибели ганзы Эдмунда в проклятом поместье не знала ни одна живая душа. Слухи ходили разные, и о том, что Эдмунд увел ганзу в Ковир, на службу к королю Танкреду, и о том, что ганза ушла в глубокий нильфгаардский тыл и грабит черных, и о том, что всех повесили темерские партизаны, отомстив за угнанный обоз. Правды никто не знал. А Эва не спешила болтать. Впрочем, знакомые, зная ее дурной характер, с расспросами и не лезли. А незнакомые — тем более. — Мартек, значится, из Цинтры? — обрадовался Шенн. — Вот же рыжий курвин сын! Живой он, здоровый? Передает что-то? — Передает, — медленно процедила Эва, чтобы не сорваться раньше времени. — Часть добычи передает, благодарит за наводку. Может, пригласишь в дом? Не светить же цацками посреди улицы. Она вынула из поясной сумки бархатный кошель с побрякушками, награбленными у Борсоди. Здесь была только четверть: три золотых кольца, серебряный браслет и нитка жемчужных бус. Джедедайя Шенн распахнул двери, лихорадочно поблескивая глазами. Эва и атаман вошли, плотно притворив за собой дверь. — Ну, не томи, мазелька, показывай, что мне родич-то передал, — господин Шенн протянул было руку, но Эва ловко спрятала мешочек за спину. — Погоди, любезный, не так скоро, — голос у нее начинал дрожать от непреодолимого желания разделать эту рыбоглазую сволочь от плеча наискосок. — Мне кое-что спросить надобно, для освещения, так сказать, некоторых деталей. — Это я завсегда, мне скрывать нечего, — Шенн опасливо покосился на атамана. — Я, признаться, сперва сам хотел ту усадьбу обнести, дело-то не пыльное… — Не гони коней, — остановила его Эва. — Откуда узнал про усадьбу? — Так подслушал! Сам Борсоди об ентом трепался, чтоб мне провалиться на этом самом месте. Я уж не помню, мазелька, всякой детальности, но сказано было: стоит усадебка, в ней — добра много, а хозяин в разъездах да военных походах, недосуг ему за домом-то следить. И крыша прохудилась, и ограда посыпалась, из слуг нету никого. А добро-то лежит, паутиной зарастает. Плевое дело ничейные хаты обносить. Я Мартеку и сказал, чтоб сходил с ганзой своей да проверил, нет ли там чар каких аль еще чего. Я-то знаю, что в брошенных домах курвы всякие заводятся, как-то раз сам видал в сгоревшем хуторе — баба-не баба, призрачница-не призрачница, язычище во! — до земли болтается, страшная, жуть! Еле ноги унес, сказывали потом, что ведьмак ее... — Ты сказал Мартину, что в усадьбе никого нет, — Эва сделала шаг вперед и заглянула господину Шенну прямо в глаза. Старьевщик заметно сбледнул. — Этого я знать не мог, милсдарыня, — твердо ответил он. — А потому и сказать не мог. Мартин какой-никакой, а родич мой, пусть и дальний. Что ж я, совсем разума лишился, родню на смерть посылать, в лапы чуде-юде какой? Да и долю свою мне бы тогда не видать, как ушей своих. Не-ет, знавал я, что Мартек в ганзе Эдмунда ошивается, а Эдмунд мужик толковый, даром ли столько лет в кондотьерах отходил, на рожон не полезет… — Был, — мрачно сказала Эва, глядя в пол. — Был толковый. Пойдем, атаман. Все, что надо было узнать, я узнала. Ольгерд, внимательно слушавший весь разговор, медленно кивнул. Странно, но о своей доле господин Шенн даже не заикнулся. И, как только за незваными гостями закрылась дверь, старьевщик истово вознес молитвы Мелитэле, Вечному Огню, Великому Солнцу и языческому божку Вейопатису. На всякий случай.