Атаман

Gutta cavat lapidem

Вдоль залитой закатным заревом улицы прошел, гремя доспехами, реданский патруль. С тех пор, как корабль короля Радовида пришвартовался в Оксенфуртском порту, в городе плюнуть было негде, чтобы не угодить в ум, честь и совесть реданской армии. Раньше Эву такое соседство не порадовало бы: гончий лист с ее физиономией одно время болтался чуть ли не на каждом углу, пока Эдмунд не дал взятку какой-то новиградской шишке. А теперь было все равно. Кабаны, хоть и разбойничали не хуже обыкновенных душегубов с большой дороги, а все же имели все военные привилегии. Потому что сражались на стороне победителя. Эва покинула Оксенфурт с тяжелым сердцем и совершенной сумятицей в мыслях. То ли Ольгерд фон Эверек решил от нее избавиться, то ли, напротив, отправил в дорогу развеять тоску, но приказы атамана не обсуждались. А приказывал атаман отправиться в поместье Безмятежного и отдать кабанам некоторые распоряжения. Регот и пьяные возгласы кондотьеров было слышно за версту. Пан Энгус тискал за телегой пищащую девку из дворовых, и судя по глупому хихиканью, та была вовсе не против. Пан Богатырович, как всегда мертвецки пьяный, распевал похабную песенку про девицу из Виковаро. Эржбета и Агнета сидели у костра в обнимку, слушая байки пана Макуры. Эва спешилась, сразу вручив поводья коня старому конюху из бывших слуг сира Безмятежного. — Глядите, кого нелегкая принесла, — икнул пан Богатырович. — Никак атаман тобою уже натешился, да новую бабу себе сыскал, а, Эвка? — Атаман приказ передал, — зло бросила Эва. — Завтра к полудню готовиться на марш. И хату не палить. Ответом ей был дружный заливистый хохот. — А девок, девок можно? — вопросил Вислав, споткнувшись на ровном месте и едва удержав равновесие. — А то заскучали, поди, в подвале сидючи. Пан Макура аж подскочил. — Ах ты песья кровь, дворянский кодекс нарушать не смей! — крикнул он, тряся кулаком. — Атаман за это голову тебе оторвет голыми руками. Дочерей хозяина трогать не моги! Иди вон, челядь тискай. — Так они ж не дают, — простодушно развел руками Богатырович. — Вон, Энгусу дают, а мне не дают! — Херово просишь, — многозначительно сказала Эржбета. Вокруг снова захохотали. — Эвелинка, выпей с нами, — предложил пан Макура, протягивая деревянную кружку. — Темная сегодня ночь, на небе ни звездочки не видать. Говорят, промчался в Велене Дикий Гон, призрачные всадники на призрачных конях пронеслись по небу да всех, кто зазевался, в полон увели. И утащили в саму преисподнюю! — Тьфу, пан, не поминай лиха на ночь глядя, — один из кабанов, что сидели вокруг костра, сплюнул на землю. Эва взяла кружку с самогоном, искренне желая только одного — надраться в сопли, чтобы отшибло и память, и чувства, и разум. Кабаны о чем-то спорили, но она уже не слушала, даже не смогла бы сказать, сколько времени прошло с ее приезда — час, два часа или три. А когда всё вокруг помутнело и закачалось, у Эвы случилось видение. Ей показалось, что по ступеням крыльца сошел Эдмунд. — Так-так, кто это тут у нас? — спросил он, подойдя к Эве вплотную. — Не та ли это прекрасная дама, о которой ты, пан Макура, столь лестно отзывался? Эвелинка из Соддена, ежели мне память не изменяет. Эва резко зажмурилась и отставила кружку. Видение исчезло. Кондотьер, вышедший из усадьбы, и вправду был похож на Эдмунда, но только издали и в полумраке. Не было у него того дикого, хищного взгляда, которому Эва всегда мечтала подражать. Не было той звериной грации и разбойничьего обаяния. Кабан, пусть и был ладно сложен и хорош собой, больше походил на лесного кота, чем на меттинскую пантеру. — Она самая, Ксавьер. Ты не гляди, что волком смотрит, устала, поди, с дороги, — добродушно ответил Онуфрий. — Знакомься, Эвелинка, с паном Ксавьером Ладвиком, старожилом нашей компании и отменным рубакой. — Таким взглядом, милсдарыня, можно усадьбы сжигать, — усмехнулся новоявленный кондотьер, разгладив черные усы и окинув Эву долгим заинтересованным взглядом. Вольная Компания ответила хохотом. — Я гляжу, шутка про сгоревшие усадьбы пользуется большим успехом, — Эве отчего-то было не смешно. — Здравствуй, пан Ксавьер. Меня Эвой звать. Кондотьер присел рядом, не спрашивая дозволения. От него пахло табаком и конским потом, и совсем немного дорогим вином. — Кто налил прекрасной даме этой отравы? — Ксавьер взял ее кружку и с отвращением вылил содержимое в костер. Пламя взвилось вверх. — В погребе два бочонка туссентского красного. Эй, Вислав… э, нет, запустить Богатыровича в погреб то же самое, что козла в огород. Энгус! Этот пройдоха опять дворовых девок портит? Атамана на вас нет. — Завтра будет, — буркнула Эва. — Наконец-то, — с видимым облегчением вздохнул пан Ладвик. — А то распоясались без него, черти окаянные. А что же до сгоревших усадеб, так аккурат на позапрошлой неделе спалили мы одну ненароком. Отмечали наречение новой сабельки пана Богатыровича. Вот он на радостях красного петуха и пустил. Хорошо горело, далеко было видать. — Я уж и колоду заготовила, — хохотнула Эржбета. — Голову пану Виславу рубить по приказу атамана. Так явился этот выродок, ведьмак, и всю забаву нам перепоганил. Пан Богатырович ругнулся негромко, но на рожон лезть не стал. Кто-то принес полный кувшин туссентского из погреба, кто-то вынес из усадьбы серебряные кубки. — Негоже нам, как холопам, из кружек хлебать, — заявил Энгус, выглядывая из-за телеги и на ходу заправляя рубаху в штаны. — Ибо все мы — дворянские дети. Дворянские, мать вашу! Эва приняла из рук Ксавьера серебряный кубок, осушила залпом, до дна, под одобрительный гул кабанов. — Надо бы тебе, Эвка, одежку справить нашенскую, — едва ли не впервые за вечер подала голос татуированная Агнета. Она чуть растягивала гласные на манер ривийцев. — Эльфские шмотки со времен Первой Нильфгаардской не в моде. — И кабана на плечо набить, — поддержала ее Эржбета. — У нас у всех есть. И она, в подтверждение своих слов, закатала рукав, обнажив вытатуированного клыкастого кабана. Эва не была уверена, нужны ли ей новые шмотки взамен старых, кабан на плече и пан Ксавьер, сидевший так близко, что она чувствовала его дыхание на своей шее. Но то, что туссентское пилось лучше, чем мутный самогон, было непреложной истиной. — Вы уж, я надеюсь, познакомились, как водится в приличном обществе? — пан Ладвик окинул собравшихся строгим взглядом. — Эх, вижу, что нет. Времени не было за гулянками да попойками? — Сам знаешь, Ксавьер, — проворчала Эржбета. — Как оно, знакомиться. Начнешь о себе рассказывать, а все говно-то наружу и полезет. А у нас столько самогона нет, чтобы его обратно запихать. Вокруг раздались невеселые смешки. — Мне скрывать нечего, — пожала плечами Эва. — Меня зовут Эвелина Вальц, родилась аккурат в Саовину одна тысяча двести сорок девятого года в Соддене. Папенька был совладельцем торговой компании «Вильчур, Вальц и Берггенгольц», так что лет до семнадцати я горя не знала и ни в чем отказа не имела. А потом нильфы пришли. Сначала было тяжко, но с черными отец как-то договаривался, и нас не трогали. А вот с эльфами договориться не получилось. — Курвы остроухие, — буркнул молчаливый пожилой пан, куривший трубку на крыльце. Кабаны называли его Зенд. — Мало мы этих тварей по большакам вешали, ой, мало… Эва была с ним полностью согласна. И если к оседлым эльфам она относилась с полным равнодушием, подчас даже не замечая, эльф перед ней или человек, то скоя’таэлей ненавидела люто, всем сердцем. — Не простые то были скоя’таэли, — вздохнула Эва. — А сама дивизия «Врихедд». Красивые они были и страшные. Как тот Дикий Гон, про который пан Макура сказывал. Ну, да что об эльфах говорить… не к ночи будь помянуты. Налей еще, любезный пан Ксавьер. Доброе вино. — А ежели я добуду бутыль знаменитого Эст-Эст? — осклабился пан Ладвик. — Прекрасная дама подарит мне поцелуй? Он не стал дожидаться согласия — просто прижался к ее щеке влажными от вина губами. Эва должна была отшатнуться, ударить, обругать, но почему-то этого не сделала. Успела только пожалеть, что усы у пана Ладвика не рыжие, а черные. Что надет на нем не шитый золотом кунтуш, а простая черная рубаха. И что нет на его руках ни перстней, ни шрамов… — Вот же сука! — всплеснул руками пан Богатырович. — А мне не дала! Ребяты, глядите, что делается — ему дала, а мне не дала! Эва впервые за вечер рассмеялась, шумно и легко. Вольная Компания ответила веселым свистом. — Плесни еще, любезный пан, — она встряхнула головой, протягивая кубок Ксавьеру. — Своими ногами я сегодня в постель не пойду. — На руках отнесу, — клятвенно заверил «любезный пан», подливая туссентского. И клятву, надо сказать, сдержал. Эва пришла в себя в чьей-то постели, без курточки и сапог, но, по счастью, в рубашке и штанах. На полу развалился, широко раскинув руки, пан Ксавьер, тоже полностью одетый. Это могло означать только то, что с вечера все так перепились, что смогли только доползти до кровати и уснуть, оставив все прочее до лучших времен. Эва не без труда поднялась на ноги и схватила первый попавшийся кувшин, но тот оказался пуст. В двух других плескались остатки вчерашнего вина. Эва скривилась и побрела с пустым кувшином на кухню, в поисках воды. В голове гудело, молотило набатом, но туссентское всегда славилось щадящим похмельем: могло быть гораздо хуже. Шлепая босиком по пустой, будто бы вымершей усадьбе, Эва не сразу заметила вошедшего в дом атамана. Ольгерд окинул ее долгим внимательным взглядом. Взъерошенную, босую, в расстегнутой чуть ли не до пупа рубашке. — Виват, атаман, — мрачно произнесла Эва, продолжая свой нелегкий путь в сторону кухни. — Усадьбу не сожгли, как видишь. — Да уж, вижу, — насмешливо протянул атаман. Вид Эвы его отчего-то забавлял. — Вливаешься в компанию? — Вливаюсь, — не оборачиваясь, подтвердила она. — А позволь полюбопытствовать, кто же этот счастливец? — Кто? — не сразу сообразила Эва. — Вот и я спрашиваю, кто? — и бровью не повел атаман. — Ксавьер, больше некому. Эва от неожиданности чуть не выронила кувшин. И обернулась. Фон Эверек стоял, прислонившись спиной к стене и сложив руки на груди. А в глазах читалось откровенное разочарование. — Мне надо было… развеяться, — буркнула Эва, хотя вовсе не собиралась оправдываться. Она вообще никогда не оправдывалась. — А что, это противоречит дворянскому кодексу? — Нет, — сухо ответил Ольгерд. — На нет и суда нет, — пожала плечами Эва, поднимая с пола упавший кувшин. — Я пойду, с твоего дозволения, атаман, а то в горле пересохло, как в пустыне Корат. — Седлать коней! — заорал кто-то на дворе. Судя по голосу, это был пан Фурцик, прибывший с атаманом из Оксенфурта. Кто-то грязно выругался, спускаясь по лестнице. Кто-то с грохотом уронил на пол полный рыцарский доспех. Атаман даже не обернулся на шум — он был занят забиванием трубки, которую быстро раскурил, заполнив дом горьковатым дымом. На выходе из кухни Эва столкнулась с хмурым и почему-то отводящим глаза паном Ладвиком, но с расспросами не полезла — всему свое время. Близился полдень, а с ним и выступление на марш. Пока седлали коней и торочили вьюки, Эва решила расспросить пана Фурцика о предстоящем походе. Она надеялась, что кабаны наконец-то пойдут бить нильфов или, того лучше, засевших в лесах скоя’таэлей, но надеждам сбыться было не суждено. — Под Новиград идем, — коротко ответил тот. — Усадебку новую приглядывать? — пьяненько хихикнул пан Богатырович, запихивая в седельную сумку огромный серебряный подсвечник. На него зашикали. Эва сделала вывод, что дело предстояло чуть более серьезное, чем грабеж очередного поместья. *** — Бей-убивай рыцарей засратых! — завопил Энгус в седле, лихо завертев саблей. Громадный рыцарь в черно-красной броне одним ударом щита снес его с коня. Кабан, чудом уцелевший, откатился в сторону, уходя от копыт, и тут же вскочил на ноги, остервенело матерясь. Конь пронес Эву мимо схватки, в гущу нового боя. Там Эржбета и Агнета, прикрывая друг друга, отбивали атаку второго рыцаря. Эва наклонилась в седле и четким, хорошо спланированным ударом сабли полоснула спрятавшегося за плетнем арбалетчика. Кровь брызнула во все стороны рубиновыми каплями. Рыцарь поскользнулся на разом взмокшей траве и упал грудью на плетень. — Берегись! — рядом пронесся на вороном жеребце пан Фурцик. С его сабли густо стекала кровь. Эва развернула коня на полном скаку, отчего тот взвился на дыбы и забил копытами в воздухе. Солнце ослепило ее всего на миг, но этого мига хватило, чтобы рыцарь, выскочивший из-за угла соломенной хаты, двинул ее по ноге громадным красным щитом. Перед глазами заплясали алые искры. Щит рыцаря не спас — обманным маневром Эва вынудила его перенести защиту чуть левее, и ударила справа, угодив аккурат между забралом шлема и воротом кирасы. Удар был быстрым, точным, но недостаточно сильным. Противник упал, хрипя и давясь кровью. У плетня, на котором висел мертвый арбалетчик, двое рыцарей, вооруженных фламбергами, теснили в угол яростно отбивающегося пана Богатыровича. Тот, видно было, орудовал саблей отменно, но, находясь на извечной границе похмелья и опьянения, совладать сразу с двумя не мог. Наконец, его сабелька, недавно нареченная Традицией, чиркнула по вражеским латам и увязла за погнутым гербом в виде пылающей розы. Эва, не раздумывая, выпрыгнула из седла — верхом в закуток было не добраться — и скривилась от резко прострелившей боли в колене. Проклиная на чем свет стоит пьяного Богатыровича, затраханных рыцарей, «Кабанов» и всю реданскую армию в полном составе, не исключая курвы Радовида, Эва ударила одного из нападавших сзади, предательским разбойничьим финтом. Рыцарь упал, как подкошенный. Второго пан Богатырович приложил смачным ударом кулака в забрало, чего противник совершенно не ожидал. А довершил дело точным уколом освободившейся сабли под подбородок. — Суки драные, — прохныкал Вислав, сползая по стеночке и баюкая разбитую до костей руку. — Бляди поганые. — Хорошо, что левой бил, — Эва посочувствовала, как умела. — Если плохо срастется, не беда, саблю-то все равно правой держишь. — Да чтоб тебя перекосило, — от всей души «отблагодарил» ее страдалец. — Уйди с глаз моих, чертовка, век бы тебя не видал! — Всегда пожалуйста, милостивый пан, — Эва изобразила реверанс, который вкупе с ехидным оскалом и залитой кровью одеждой смотрелся жутковато. — Может, оно и лучше, если бы в честном бою тебя порешили. Все ж не от водки подыхать. Из-за покосившихся хат донеслось дружное улюлюканье и крики: — Виват, атаман! Слава Вольной Компании! Эва сплюнула пыль и кровь, поймала своего коня, но с посадкой в седло вышли некоторые трудности: нога после встречи со щитом почему-то стала плохо сгибаться в колене. Пришлось идти пешком. На главной и единственной улице заброшенной деревеньки кабаны уже праздновали победу. Одни стаскивали в кучу и беззастенчиво обирали мертвых рыцарей. Другие жадно пили из колодезного ведра. Третьи обшаривали деревенские хаты в поисках уцелевших вражин. Атаман неспешно пил из фляги, придерживая коня под уздцы. Эва сразу заметила, что воротник кунтуша основательно залит кровью, и ей стало жаль красивую вещь. — Постирать бы, — она кивком указала на кровавое пятно. — В холодной воде. Иначе потом въестся намертво, ничем не выведешь. Фон Эверек поднял на нее глаза. В его взгляде легкая насмешка сменилась едва заметным удивлением. — Чего мне только не предлагали дамы после доброго боя, — вальяжно протянул он. — Но кунтуш постирать… такого, пожалуй, еще не бывало. Верно, пан Фурцик? Пан Фурцик ухмыльнулся в усы: — Ты, Эва, лучше пану Ксавьеру предложи, у него тоже рубашка испачкалась. Вокруг раздались смешки. Пан Ксавьер отчего-то разворчался и ушел к колодцу. — Панове, — Эва прищурилась и уперла руки в бока. — Я уж не знаю, как у вас тут принято, или, может быть, дворянским детям зазорно шмотки в чистоте держать, а мне вот жаль сей дивный образец портняжного искусства. Только из любви к искусству. А ежели поржать вам охота, так идите над паном Виславом посмейтесь, который на рыцарей, аки зерриканский тигр, бросился с голыми руками, и одну таки сломал. Об забрало. Кабаны грохнули дружным рёготом. Фон Эверек криво усмехнулся. Потом отстегнул ножны с поясным ремнем и резким жестом положил на стоящую рядом бочку. Снял драгоценный коллар. Размотал кушак. Сбросил с плеч кунтуш — темно-красный, с лазурным и золотым шитьем. И передал его Эве. — Окажи честь, — на этот раз безо всякой насмешки сказал атаман. *** Уже по дороге в сторону Оксенфурта, держа конный строй по трое в ряд, кабаны принялись с жаром обсуждать «добрую потеху». Эва слушала краем уха, не задавая вопросов и не вникая в детали, и выяснила, что рыцари с алыми розами на щитах вовсе никакие не рыцари, а торговцы фисштехом, и под деревенькой была лаборатория, которую эти не-рыцари реквизировали у какого-то Клюйверта. А Клюйверт тот, в свою очередь, был возлюбленным некой Адель, одной из «Кабанов», которая пропала неделю назад. Эва смутно припомнила разговор с ведьмаком о сорвавшемся контракте, где фигурировало имя пропажи, но решила в тему не вникать. Пропавшие девушки, торговцы фисштехом и падшие рыцари находились среди ее интересов на одной ступени с вечерними туалетами королевы Зулейки. То есть, не интересовали вовсе. Затем кабаны принялись считать, кому скольких рыцарей удалось зарубить. Эва даже возгордилась: уложить троих удалось только ей и пану Фурцику. Эржбета и Агнета поделили рыцарей пополам, как в прямом, так и в переносном смысле — на двоих у них вышло аккурат трое. У атамана было пятеро вместе с главарем. Впрочем, Ольгерд фон Эверек в подсчете участия не принимал, очевидно, считая подобные разговоры недостойными истинного воина и дворянина. Всем кабанам досталась добрая добыча. Кто-то урвал себе пару трофейных фламбергов, мечей с зазубренными краями лезвий. Кому-то повезло отхватить по полфунта фисштеха. А барышни поделили меж собой целый ворох награбленных драгоценностей. Эве досталось два перстня с пылающими розами, и она уже прикинула, сколько сможет выручить за них у ювелира. Должно было хватить на новую сбрую для коня, а если добавить награбленное у Борсоди — то и на самого коня. Гнедушка, подаренная атаманом, была хороша, но совсем не того класса, к которому привыкла Эва. И уж точно и рядом не стояла с кобылой самого фон Эверека — та была бы достойна императорских конюшен, предпочитай Эмгыр рослых и высоконогих северных лошадей вместо маленьких и вертлявых южных. В «Алхимию» прибыли засветло. Проголодавшиеся с дороги кабаны ели и пили, соря деньгами направо и налево, и Эва решила ни в чем им уступать. Медовуха лилась рекой, на вертеле крутилась нашпигованная чесноком и пряностями баранья лопатка, и вскоре кабаны так разошлись, что на радостях перевернули стол. Они выкрикивали тосты, поздравляя друг друга с победой и славя атамана, шумели, хохотали и матерились. К вечеру поутихли. Пан Энгус притащил с улицы двух продажных девок и зажал в закутке обеих сразу. Пан Фурцик остервенело резался в гвинт с Матильдой, и, судя по ее торжествующему взгляду, безбожно проигрывал. Остальные давно разошлись по комнатам, только Эва сидела у стойки корчмаря, потягивая одну кружку за другой. Пока, наконец, не увидела пана Ксавьера на лестнице. Он даже не поглядел в ее сторону, и Эва, не зная, чем успела его обидеть, окликнула кабана по имени. — Ксавьер! Погоди, — она в два шага пересекла разделяющее их расстояние и перегородила кондотьеру дорогу, скрестив руки на груди. — Что ты от меня бегаешь, как единорог от шалавы? Обидела чем? Так скажи. Я того вечера не помню вовсе, все это ваше вино хитровыделанное… напрочь память отшибло. — Не помнишь, значит? — буркнул пан Ладвик с таким выражением, будто ему в сапог нассали. — Как меня отлупила, словно щенка какого, и с кровати скинула, не помнишь? Как шипела, что окромя атамана никому не дашь вовеки веков? — Еб твою мышь, — Эва приложила ладонь ко лбу. — Атаман-то этого хоть не слышал? — Атаман нет, — ехидно ответил пан Ладвик. — А вот вся Вольная Компания очень даже слышала. Хорошо слышно было, далеко! На смех меня выставила, девка. Я этого тебе не забуду. — Мстить будешь? — фыркнула Эва. — Да брось, пан. Я не со зла. Дурь на меня накатывает, когда хлебну лишнего. Да и не дело это — к пьяным бабам приставать. Вот ежели б ты ко мне трезвой подкатил, может, все иначе бы вышло. Пан Ладвик о чем-то крепко задумался. Хотел было ответить, но только махнул рукой и вышел прочь. Наверняка к гулящим девкам. Эва пожала плечами и начала подниматься по лестнице, как вдруг остановилась на третьей ступеньке. Стало отчего-то очень неловко перед Ольгердом, а любую неловкость надобно решать быстро и сразу, иначе потом неловкость обрастет слухами, сплетнями, байками и, наконец, превратится в неприглядную легенду. Этого Эва допустить не могла, а потому, поднявшись еще на два пролета, уверенно постучала в двери атамана. — Кто там еще? — раздраженно донеслось из-за двери. — Я же просил меня не беспокоить. — Эва. Я на пару слов. — Умираю от любопытства, — с сарказмом ответил фон Эверек, — что же это будут за слова. Входи. Эва толкнула дверь и замерла на месте. В роскошно обставленной комнате клочьями клубился пар. Посреди нее на дорогом офирском ковре, стояла огромная деревянная бадья, доверху наполненная горячей водой. А в ней, раскинув руки и ноги по бортам, полулежал атаман. В комнате горели десятки свечей, было светло, как днем. Эва успела рассмотреть абсолютно всё под прозрачной водой и тут же вспыхнула от ушей до корней волос, как какая-нибудь целомудренная кметка. Все слова, которые она заготовила в свое оправдание, испарились в одно мгновение. — Ты так и будешь меня разглядывать, как полотно Ван Дер Хууя, или, все-таки, объяснишь, зачем пришла? — Ольгерд был скорее ехидным, нежели злым. Это немного обнадеживало. — Это касается меня и пана Ксавьера, — пробормотала Эва. Она никогда не мямлила и терпеть не могла, когда мямлили при ней, но ничего не могла с собой поделать. — Тогда, в усадьбе, ты спросил, кто счастливец. Так никто. Не было ничего. Но наболтала я лишнего, потому что самогон вином запивать — дурная затея… — Почему ты решила, что это должно меня интересовать? — резко перебил ее атаман. — Ты среди нас без году неделя, а уже отчитываешься перед мной за то, с кем спишь. Меня это не волнует. — Зачем тогда спрашивал, раз не волнует? — Эву его пренебрежение задело сильнее, чем должно было задеть. — Предостеречь хотел, — фон Эверек, ничуть не смущаясь, вылез из бадьи и принялся неспешно вытираться белоснежным полотенцем. Капли воды медленно потекли по голому телу, западая в ложбинки шрамов. Эва от созерцания этой картины судорожно вздохнула. — Ксавьер с Виславом поспорили, кто из них первый затащит тебя в постель. Хорошо поспорили, на коня со сбруей. Кто-то из ребят еще и ставки делал. Большие дети, что с них взять? — Вот же суки, — процедила Эва, резко отведя взгляд, чтобы совсем уж себя не выдать. — В Понтаре утоплю обоих. Будут с водными бабами женихаться. Атаман отбросил полотенце в сторону, взял с кровати чистую рубашку. Эва демонстративно разглядывала узор офирского ковра у себя под ногами. — Я не терплю свар в компании, — мгновенно осадил ее Ольгерд. — Без моего дозволения никаких поединков, дуэлей и убийств. — Отлупить-то хоть можно? — Как пожелаешь. Ты упоминала, что наболтала лишнего. О чем? — атаман спросил как бы между делом, продолжая одеваться. — Глупо было бы думать, что тебе еще не доложили, — мрачно ответила Эва, понимая, что без внимания атамана в Вольной Компании не обходится ни одна забава. — И то верно, — фон Эверек усмехнулся в рыжие усы. — Ты быстро учишься. А раз так, то прими к сведению следующее. В моей постели побывало слишком много разных женщин. Кметки и княжны, офирки и зерриканки, черные, как ночь, воительницы из Зангвебара. Был суккуб, в полночь, в Беллетэйн, на жертвенном камне. Была даже искренняя, взаимная любовь. И, чуть помедлив, добавил: — Так что не тщись мнимой надеждой, Эва. Ты ничем не сможешь меня удивить.