Атаман

Gravius est malum omne, amoeno quod sub aspectu latet.

Дни, полные безделья, пьянства и похабных шуток сменяли друг друга, как гномский калейдоскоп. Эту затейливую штуковину Эва однажды видела на ярмарке — в латунную трубку засыпались самоцветы и устанавливались хитрые стеклышки, которые превращали драгоценные камешки в затейливые узоры. Штуковина Эве быстро наскучила: пусть узоры никогда не повторялись, но самоцветы были все те же. Так же было и сейчас. Менялись позы, забавы и напитки, но опостылевшие рожи пьяных кабанов оставались прежними. Атаман с большей половиной ганзы уехал в поместье Безмятежного, на шее Матильды расцвела синим цветом новая татуировка, а пан Богатырович бросил пить. Последнее событие бурно обсуждалось второй день. Пан Вислав сидел в углу корчмы, весь зеленый, хмурый и злой, как стадо бесов, и, не умолкая, изрыгал проклятия. Да такие заковыристые, что Эва, всегда любившая завернуть по-краснолюдски, чувствовала себя рядом с ним зеленой школяркой. Богатырович стоически держался — пил только квас. Сначала над ним подтрунивали. Потом пытались склонить к массовой попойке. А затем, как водится, зауважали. Эва старалась его не задевать и вообще лишний раз на глаза не попадаться, дабы не сбить мученика с тяжкого пути трезвости. Было так скучно, что появление в «Алхимии» ведьмака Эва расценила как знак свыше. Убийца чудовищ казался ей весьма примечательным персонажем, но более всего Эву интересовали его раритетные карты для гвинта. Кто-то из кабанов, кажется, Энгус, уверял, что видел у ведьмака несколько карт, которые раздобыть можно только на Скеллиге. В азартных играх Эва была хороша — долгие вечера в полупустых тавернах обычно коротали именно за гвинтом, реже — за игрой в кости, и времени набраться опыта у нее было предостаточно. Аж целых десять лет. — Сыграем? — Эва уселась напротив ведьмака, бросив на стол кисет с картами. Ведьмак медленно отпил из кружки и согласно кивнул, не издав ни звука. — Слыхала я, что в Туссенте, — сказала Эва, хитро прищурившись, — есть такие рыцари, которые дают обет молчания. Я думаю — выебываются. А ты как думаешь? Геральт хмыкнул и вытащил свою колоду вместе с пачкой бумаг, векселей и писем. — День был тяжелый, — вздохнул ведьмак. — Раскладывай. Эва потянулась к кисету, но отдернула руку, как будто обожгла. Сверху, на стопке бумаг со сломанными сургучными печатями, лежала сложенная пополам карта. Между деревнями Эрде и Броновицы, чуть восточнее Драконьей долины, темнела чернильная отметка. Эва подняла глаза на ведьмака. Тот с интересом за ней наблюдал. — Откуда у тебя это? — она ткнула пальцем в карту. — Вот это место. Зачем оно тебе? — А что тебе известно об этом месте? — спросил ведьмак, отвечая вопросом на вопрос. Эва выдохнула, стараясь не выдавать своего волнения сверх меры. Один взгляд на отметку на карте наводил на нее ужас сродни тому, что испытывает преступник перед котлом с кипящей смолой. Впрочем, нет, смола была не так страшна, как-то, что обитало в заброшенном поместье. — Ты знаешь, что там? — она понизила голос до шепота. — Как раз собирался узнать, — ведьмак невозмутимо отпил из кружки. — Не ходи туда, — Эва дрожащей рукой схватила кружку ведьмака и тоже сделала глоток. Махакамская медовуха. То еще пойло. — Там тварь. — Я ведьмак, — сообщил Геральт из Ривии снисходительно, как будто обращался к неразумному ребенку. — Моя работа — охотиться на тварей. — Ты не понял, — Эва огляделась по сторонам, убедившись, что их не подслушивают. — Это не обычное чудовище. Не призрак, не гуль, не упырь. Я такого страшилища сроду не видала. Вся моя ганза, четверо опытных рубак, остались в том поместье. И я бы осталась, если бы ноги не унесла. Ведьмак, судя по выражению его лица, не спешил воспринимать ее слова всерьез. — Как оно выглядело? — уточнил он, взял с соседнего стола пустую кружку и плеснул медовухи в обе. — Там кругом туман был, — Эва потерла виски, вспоминая то, что целый год мечтала стереть из памяти. — И звук такой, как будто кто-то заступом по камням скребет. — Это мог быть обычный туманник, — пожал плечами Геральт. — Слушай, ведьмак, я, по-твоему, что, кисейная барышня, не способная туманника отличить от неведомой твари? — прошипела Эва, стараясь не повышать голос. — Я десять лет по трактам околачиваюсь, навидалась всякого. И мгляка, и утопца, и кикимору, и гуля, и даже призрака видела не дальше, чем вот сейчас твою неверующую рожу! — И как ты жива до сих пор? — не без сарказма спросил ведьмак. — Бегаю быстро, — процедила Эва. — А теперь слушай. Тварь та ходила как человек. Но это был не человек, уж можешь мне поверить. Лица у него не было, только пасть, а все, что выше — сплошной лоскут кожи. И смотрела она так… хоть у ней и глаз не было, но как будто смотрела и ухмылялась, понимаешь? — Пока не очень, — нахмурился Геральт из Ривии. — Может, вихт? Странно. Но я подозревал, что в этом заказе будет какой-то подвох. — А ты этому заказчику, часом, ничего плохого не сделал? — на всякий случай уточнила Эва. — Потому что идти в то поместье — верная смерть. Ты бы эту карту взял, в трубочку свернул и засунул бы в жопу тому, кто тебе ее дал. Ведьмак хмыкнул и спрятал карту в карман: — Я бы и рад, но опыт подсказывает мне, что выбора у меня нет. — Выбор всегда есть, — резонно заметила Эва. — Говорят, в Зеррикании круглый год жара и черные кони в белую полоску. И чудовищ там наверняка полно, тебе на всю жизнь работы хватит. Не ходи в поместье, Геральт, голову сложишь почем зря. Хочешь верь, хочешь нет, были у меня мысли самой ведьмака нанять, чтобы ту тварь ее же заступом отходил и закопал поглубже. Но опыт подсказывает мне, что после этого в мире стало бы на одного ведьмака меньше. — Однако, суровый у тебя опыт, как я погляжу. — Зубоскаль сколько влезет, — отмахнулась Эва. — Но если тебе невтерпеж самоубиться, лучше утопись в Понтаре. А в поместье то не ходи. Она забрала свои карты — играть совершенно расхотелось, и вышла на свежий воздух. На ступенях корчмы бренчал на лютне пьяный менестрель, ужасно фальшивя. Эва вспомнила, как в юности запоем читала баллады барда Лютика о беловолосом ведьмаке и его приключениях. Жаль будет, если знаменитый Белый Волк так бесславно завершит свой путь. Мысль настигла Эву внезапно. Она вернулась в корчму, убедилась, что ведьмак все еще сидит внизу и пьет свою медовуху, и прокралась по лестнице наверх, в его комнатушку. Вытащила из потайного кармана отмычку, ковырнула замок. Лучше быть спящим, чем мертвым, рассудила она, насыпая в походную флягу ведьмака сонное зелье, которое вот уже год всегда держала под рукой. Доза была такой, что хватило бы на неделю беспробудного сна, а там… Кто знает, может, ведьмак одумается и откажется от самоубийственной затеи. Геральт из Ривии был легендой. Негоже легенде помирать, захлебываясь кровищей, под ударами дьявольской лопаты. *** Эва проснулась от громкого стука. Хлипкая дверь ходила ходуном, как будто в нее молотили осадным тараном. Чертыхаясь, Эва пошла открывать, искренне надеясь, что это не ведьмак пришел ее убивать за вчерашнюю шалость. Но на пороге оказалась Матильда — зареванная, шмыгающая носом, лепечущая что-то невнятное. Она ввалилась в комнату, размазывая по лицу слезы и остатки эльфского макияжа, и нечаянно свалила с подставки медный таз. Таз с грохотом прокатился по полу и остановился, врезавшись в кровать. — Тише, — прикрикнула на нее Эва, не выносившая спросонья громких звуков. — На вот, хлебни воды. Что стряслось? Матильда сделала несколько глотков и привалилась спиной к стене. — Адель, — хрипло произнесла она. — Адель пропала. — Так она неделю назад пропала, и я не припомню, чтобы ты так убивалась, — Эва скрестила руки на груди, глядя на товарку. — Погоди, — начала объяснять Матильда. — Понимаешь, у ней хахаль был, Клюйвертом звали. Он фисштехом торговал, бывало, что и нас угощал. Хороший был мужик. Так вот, однажды он не пришел на встречу, и Адель сразу поняла, что что-то стряслось. Понимаешь, Клюйверт — не из тех, что могут просто взять и не прийти. Она ведьмака наняла, чтобы тот все разузнал, а сама затаилась здесь, в городе. Попросила меня никому не говорить о том, где она прячется — боялась кого-то. Я, поверь, в душе не ебу, кем должен быть человек, чтобы напугать Адель. Когда ведьмак вернулся и сказал, что Клюйверт мертв, я написала ей записку и оставила в нашем месте, в доках, а она в ответ попросила меня сказать атаману про тех засратых рыцарей Огненной Розы или как их там… Ну, которые в заброшенной деревне фисштех варили. Видать, у нее и Клюйверта с этими рыцарями давние нелады были, что она их сразу подозревать начала. И я уже обрадовалась, что раз мы всех рыцарей в той деревне порешили, Адель сможет вернуться в ганзу. Но вот теперь она пропала по-настоящему. Два дня прошло — записок нет! Матильда намотала на палец кончик черной косы и утерла рукавом нос. Эва мало что поняла из этого невнятного рассказа, но выталкивать товарку из комнаты не стала. — Помоги, а? — Матильда поглядела на Эву снизу вверх красными от слез глазами. — Эржбетка и Агнетка уехали с атаманом, от Богатыровича толку мало, как пить бросил — так еще хуже стал. А больше и попросить некого, всем же друг на друга насрать с моста святого Григора, это только с виду мы все вместе, а как беда в ворота, так каждый сам за себя. Эва задумчиво постучала носком сапога по дощатому полу и только сейчас поняла, что спала одетая — в курточке, в штанах и в сапогах. И пахло от курточки вчерашней медовухой и позавчерашней чесночной похлебкой. — Иди умойся, кувшин вон там, у окна, — она помогла Матильде подняться на ноги. — Переоденусь и пойдем, поищем твои подругу. Как хоть она выглядела? Матильда всхлипнула и выудила из-за пазухи помятый и оборванный по краям листок, заляпанный вином и пропахший уксусом. На листке был рисунок угольком — портрет коротко стриженной девицы с пухлыми щеками и надменно вздернутой верхней губой. — Это ее Стефан нарисовал, — Матильда, наконец, вытащила из кармана скомканный платок и шумно высморкалась. — Поможешь? *** Первым делом отправились к схрону — затхлому переулку в доках, где в самом укромном месте из стены склада вынимался кирпичик. За кирпичиком оказалось пусто: ни записки, ни какой другой весточки от Адель Эва и Матильда не обнаружили. Место было преотвратное. Под ногами, не таясь, сновали тощие крысы, а на ящиках, пропахших мочой, сидела облезлая чайка с рыбьим скелетиком в клюве. — Что дальше? — спросила Эва, на всякий случай обернувшись и проверив, нет ли за ними хвоста. Связываться с торговцами фисштеха ей очень не хотелось. Но Эдмунд учил ее, что в ганзе друг за друга надобно стоять горой, иначе не ганза это, а посмешище. — Я слыхала, что в Оксенфурте торговлей заправляет Ублюдок Младший, и… — Шшш, — зашипела Матильда, приложив палец к губам. — Ты потише-то о Младшем. Он та еще поганая курва, и если дорожку ему перейдем — живыми не выйдем, даже атаман не спасет. Эва слышала о Киприане Вилли, прозванном Ублюдком Младшим, много всякого. Лешек рассказывал, что однажды кто-то из его знакомых нюхнул фисштеха от Вилли и через час вычихал мозги через нос. А Мартек говорил, что Младший больно охоч до девиц, которых замучивает насмерть и скидывает дохлых в каналы под городом. Что из этого было правдой, а что досужими сплетнями, Эва не знала, но понимала, что связываться с Киприаном Вилли не стоило. Даже будь он последней надеждой на пороге смерти, лучше один раз спокойно помереть, чем попасть в лапы Ублюдка Младшего. Эва и Матильда выбрались из переулка к реке. От Понтара несло тиной и тухлой рыбой, но этот запах, доносившийся с легким ветерком, совсем Эву не раздражал. Зато раздражал жрец Вечного Огня, орущий с постамента заученную речь о Белом Хладе и пророчестве Итлины. — Пришли, — Матильда остановилась у фахверкового домика. В трещину на его стене без труда забралась бы кошка. — У Младшего здесь торговая точка. Видишь вон того, с разрисованной мордой? Чуть поодаль стоял здоровенный детина с раскрашенным по-шутовски лицом. На поясе болтался длинный нож, руки в татуировках, глаза мутные, как будто неживые. Эва нахмурилась. Смешного в этом маскараде было ничтожно мало, напротив, рожа торговца вызывала разумные опасения. Матильда пригладила ладонью волосы, расстегнула пару пуговиц на рубашке и походкой бывалой шлюхи пошла в сторону торговца, сжимая в руке портретик Адель. Эва не слышала, о чем они говорили, но видела, как меняется лицо Матильды. Улыбку стерла озабоченность, которая вскоре сменилась страхом. Вернулась товарка с неутешительными новостями. — Падаль, — бросила она, покосившись на торговца. — Был бы тут атаман, он был по-другому со мной разговаривал, сучье отродье. Пойдем отсюда. — Об Адель что-нибудь разузнала? — спросила Эва, когда они вышли из доков к портовому борделю. — Тухляк это всё, — махнула та покрытой татуировками рукой. — Он когда услышал об Адель, так сразу расспрашивать начал, как будто это ему, а не мне ее найти надобно. Стал мне заливать про какой-то новый ядреный синий фисштех. Мол, если я что-то об этом знаю, то мне лучше сразу ему все рассказать. Как, скажи мне на милость, фисштех может быть синим, если он белый? — Не нравится мне все это, — буркнула Эва, снова оглянувшись. — Адель точно ничего тебе не говорила про свои дела с этим Клюйвертом? — Да я разве слушала? — покачала головой Матильда. — Все попойки да блядки на уме были. — А записки ее с собой? — С собой, — Матильда беззастенчиво вытащила из глубокого декольте сверток тонких листков. — А что? — Да так, — Эва пожала плечами. — Может, какую зацепку найдем. Они присели на каменную ограду у заросшей сорняками клумбы. В записках Адель не было ничего примечательного на первый взгляд, но последний листок, обтрепанный, желтый, выбивался из общей картины. «Волокна хана, восемь ед. на емкость. Три четверти Calcium equum. Зеленая плесень, ½. Купорос, три щепотки. Эфир, 1/8». Дальше шли странные закорючки и непонятные знаки, то крестики, то точечки. — Это какой-то рецепт, — догадалась Эва. — Надо показать это травнику или алхимику, может, удастся что-то узнать? — Рецепт? — Матильда недоверчиво покосилась на листок с формулой. — Может, он сюда случайно попал? Адель отродясь науками не интересовалась, откуда у ней рецепт? Эва наморщила лоб, крепко задумавшись. И тут ее осенило: — А если это рецепт фисштеха? — Синего! — догадалась Матильда. — Ох, зараза! Неужто Адель с Клюйвертом спиздили формулу у Ублюдка Младшего? — Выкинь ее, — скомандовала Эва. — Быстрее, пока никто не понял, что мы что-то знаем. Да бросай же! — Поздно, — Матильда вздрогнула и сунула листок обратно в руки Эвы. — Бежим! Люди с разрисованными шутовскими лицами окружили их со всех сторон, зажав в узком переулке. Грязные, страшные, смердящие помойкой и смертью, в потрепанных рубахах и узких штанах, с длинными ножами, заранее вытащенными из ножен. Сунувшиеся было в переулок стражники вдруг резко развернулись и потопали в обратную сторону. Безногий нищий у кучи мусора резво подскочил и побежал прочь на чудесным образом отросших ногах. Полная горожанка с корзиной цветов взвизгнула и попятилась к арке. В доме напротив, как по команде, захлопнулись ставни. На двери соседней кожевенной лавки отчетливо лязгнула внутренняя щеколда. — Ну вот, — заключила Эва, со вздохом вынимая из ножен саблю. — Попали, как яйца в двери. Матильда заковыристо выматерилась по-краснолюдски. Разговаривать с ними не стали, тем самым задушив последнюю надежду на мирное разрешение конфликта. Эва запрыгнула на каменную оградку, готовая дать отпор любому, кто рискнет напасть. И шуты напали дружно, слаженно и быстро, отрезав Эву от Матильды, не давая девушкам прикрывать друг друга. Эва едва успевала отбивать удары длинных ножей — для драки в городе сабля плохо подходила, не хватало места для маневра, для размаха. Люди Вилли были прожженными, воспитанными улицей душегубами, любившими и умевшими убивать. Эва успела достать только одного, удачно выгадав момент — своим излюбленным ударом снизу вверх, попав по лицу. Лезвие сабли заскрежетало по зубам. Бело-розовое крошево взметнулось в воздух. Враг упал замертво. Еще одного зацепила сабля Матильды — длинная алая борозда рассекла грудь шута поперек, заставив его взвыть и свалиться разрисованной рожей в клумбу. — Так тебе, курва, — крикнула Матильда, но вдруг закашлялась, подавившись криком. Красное пятно на ее белой рубашке растекалось уродливой кляксой. Сабелька жалобно звякнула, выпав из рук. Матильда упала на колени, все еще не веря в поражение. Один из шутов Вилли схватил ее за косу, оттянул голову и медленно, смакуя каждую секунду, перерезал ей горло. *** Вокруг было темно, сыро и смердело эфиром, как в алхимической лавке. Каждое движение отдавалось болью, и болело абсолютно всё — от макушки до пяток. Последние воспоминания были смазанными и нечеткими, наверняка всему виной стал мощный удар по голове. И как только череп не раскололся? Эва помнила только то, как ей удалось сбежать от шутов Ублюдка Младшего в сторону «Алхимии» и на бегу съесть листок с рецептом — ничего умнее она придумать не успела. Поэтому то, каким образом она оказалась в темном подвале на прелой соломе, оставалось для нее загадкой. Рядом заворочалось и застонало что-то большое и горячее. Эва вздрогнула и отодвинулась подальше, упершись спиной в железные прутья. Значит, она в клетке. Оксенфуртская тюрьма? Нет, не похоже. В тюрьмах всегда горят факелы и уж точно не воняет серой и спиртом. — Эй, — Эва вытянула руку и нащупала чью-то коротко стриженную макушку. — Ты кто? Ответом ей был долгий хриплый стон. — Это ж надо было так встрять, — вслух посетовала Эва, выбираясь из кучи колючей соломы. Нужно было выбираться. Эва придирчиво ощупала себя — сначала голову на предмет травм, потом одежду. На затылке волосы слиплись, но крови было немного, пустячная рана. Бывало и похуже. Из одежды на ней остались только рубашка и кожаные штаны — ни поясного ремня, ни украшений, ни даже сапог похитители ей не оставили. И правильно, в поясном ремне было шило, а за голенищем сапога — метательный нож. Вот только почему Эву не убили сразу, так же, как Матильду? Раздались тяжелые шаги. Эва зажмурилась, привыкая к яркому свету факела. — Очнулась? — гулко спросил вошедший. — Где формула? — Съела, — пожала плечами Эва, усевшись на солому и поджав по-офирски ноги. — Но запомнила очень хорошо. Если отпустишь — напишу заново. — Ульрих, давай лучше я, — вкрадчивый голос раздался из темного угла. — Сейчас поймаю крысу, посажу ей на брюхо, поставлю сверху ведро и факелом подпалю. Глаза привыкли к свету. У клетки стоял здоровенный рыцарь в красно-черном нагруднике с нарисованной розой. Он мог бы быть красивым, если бы не злые, светлые глаза с крохотными точками зрачков. Чуть поодаль топтался на месте тщедушный сутулый мужичонка в длинном драном балахоне и круглых очках, по виду напоминавший алхимика. — Зря только ведро испортишь, — ответила Эва, но голос предательски дрогнул. Пытку с крысами она видела один раз. Этого раза хватило на всю жизнь. — Под пытками я тебе любую чушь скажу, только бы отстал. А если по-хорошему решим, то все честно будет. Ты мне свободу, я тебе формулу. — Еще одна храбрая, но тупая баба, — сплюнул рыцарь. — И откуда вы только беретесь? Эва скосила глаза на лежащее рядом с ней бесчувственное тело. Лицо и шею покрывала темная корка запекшейся крови. Коротко остриженные взъерошенные волосы. Одна рука неестественно вывернута в запястье. На голом плече татуировка кабана. Адель. Напротив клетки на деревянном грубо сколоченном столе лежали все Эвины вещи: сабелька в узорчатых ножнах, ремень, курточка. Под столом сиротливо валялся один сапог. Куда подевался второй, Эва не разглядела. Нужно было потянуть время. Эва не запомнила бы формулу, даже прочитав ее сотню раз, но это была ее единственная спасительная соломинка. С сутулым договориться не выйдет, это было понятно сразу. Таким, как он, не нужны признания под пытками, их интересуют только сами пытки. — Вы работаете на Киприана Вилли? — Эва встала, поморщившись от боли в колене. — У меня есть важная информация для него. Нужно было рискнуть. Вилли тот еще ублюдок, но он пока далеко, а эти двое на расстоянии вытянутой руки и явно не намерены решать вопросы мирным путем. — Его люди привели тебя ко мне, — Ульрих подошел к клетке очень близко, так, что Эва почувствовала жар от его факела. Глаза рыцаря зловеще посверкивали в полумраке. — Они же не знали, что у меня разговор к их патрону. Я пыталась сказать, но они не шибко-то разговорчивые. Эва стояла на своем до конца. Выгадать всего несколько минут, заставить рыцаря и его подельника уйти — и появится крохотный шанс на освобождение. Хорошо, что похитители не догадались стянуть с пленницы штаны. Отмычка, давний подарок от Квинто, все еще хранилась в потайном кармане. — Хорошо, — нехотя согласился рыцарь. — Но если окажется, что ты лжешь и никакого дела к Вилли у тебя нет… Поверь, крыса под ведром покажется тебе счастьем. Оставшись в темноте, Эва ловко вытащила отмычку и на ощупь воткнула ее в замок. — Только бы не сломалась, только бы не сломалась, — повторяла она, безуспешно пытаясь подцепить нужный язычок. Замок был несложный, но от волнения подрагивали руки, да и увидеть что-то в кромешной тьме было невозможно. Адель все еще была без сознания. Эва не собиралась в случае успеха тащить ее с собой, нет. Нужно было просто добраться до «Алхимии», послать за атаманом, а там… Не завидовала она ни бывшему рыцарю, ни Ублюдку Младшему. Отчего-то Эва была совершенно уверена в том, что Ольгерд не оставит на произвол судьбы своих «кабанов». Щелчок замка прозвучал синхронно с глухим ударом где-то наверху. Эва тихонько отворила тяжелую дверь, чтобы скрипом не смазанных петель себя не выдать. Затем прокралась к столу, наскоро оделась, решила, что один сапог лучше, чем ни одного, и вытащила из ножен саблю. Сверху послышался глухой вскрик и лязг стали. — Один раз помирать! — раздался голос пана Богатыровича, прозвучавший для Эвы божественной музыкой. — Ах ты ж блядский выродок! — Ты сдохнешь! Сдохнешь! — прогремел рыцарь в ответ. Эва бросилась вверх по узкой лестнице с саблей наперевес. Картина, открывшаяся ее глазам, была настолько же невероятной, насколько комичной. Пан Богатырович, прижатый рыцарем к стене, орал благим матом, отбрыкиваясь от бронированного противника ногами. Пан Макура, вооруженный шипастой палицей, теснил сутулого алхимика к столу с колбами, склянками, ретортами и белоснежными горками чистейшего фисштеха. Алхимик оступился, рухнул прямо на стол, взвив облако белой пыли. — Аааапчхи! Курвы… проклятые курвы! — гнусаво завопил он, зажимая руками нос. Эва прекрасно знала, чем кончается передозировка фисштеха. Ничем хорошим. Это был отличный шанс. Эва закружилась в пируэте, позабыв про боль во всем теле и про сбивавший с ритма единственный сапог, и точным ударом сабли под ребро отправила алхимика на тот свет. — Это тебе за крысу в ведре, сволочь, — процедила она. — Эвелинка! Живая! — возрадовался пан Макура, утирая пот со лба собственной бобровой шапкой. — Курва! — снова заорал пан Богатырович, с трудом блокируя мощные атаки рыцаря. — Чтоб тебя разорвало! Эва бросилась на выручку, не раздумывая. Но не успела даже замахнуться — рыцарь ловко развернулся и точный удар железной перчатки вышиб сноп искр у нее из глаз. А после наступила темнота. Темнота была благостной, бархатной и мягкой. Так бывало в детстве, когда Эва спала в пуховой постели в натопленной спаленке, и этот уют совсем не хотелось покидать. Но откуда-то снаружи что-то вопило, мямлило и настырно трясло. — Эй! — кто-то отвесил ей звонкую пощечину. — Эва, если не очнешься, я облапаю тебя везде, где дотянусь. Слышишь? — Иди ты, — прохрипела она, не без труда разлепив глаза. — Ты кто? — Память отшибло? Вислав я. На Вислава говоривший был не похож, скорее, на трупоеда — опухшая морда багрового цвета, кровавые кляксы под крохотными щелочками глаз. Эва вспомнила летящую ей в лицо железную перчатку и поморщилась. Наверняка ее лицо теперь выглядит ничем не лучше. Она осторожно потрогала нижнюю челюсть, вздрогнула от внезапно прострелившей боли. Кожа горела огнем, на пальцах осталась кровь. «Шрам будет», — подумала она бестолково. Получить по голове второй раз за день было уже слишком. Не без помощи пана Макуры Эва поднялась на ноги, подавив внезапно накатившую тошноту. Огляделась. Рыцарь лежал посреди подвала, широко раскинув руки и смотрел в потолок мертвыми глазами. Вдоль кирпичных стен громоздились ящики и мешки. Где-то монотонно капала вода. Ветер трепал хлипкую дверь. — Адель там, — Эва указала куда-то вглубь подвала. — Внизу, в клетке… Кабаны поспешили вниз по лестнице, схватив факелы. Хромая на обе ноги, Эва последовала за ними, мечтая только о том, чтобы все поскорее закончилось. — Она дышит? — пан Вислав поднес факел к решетке и охнул. — Ведь дышит же? *** Над Понтаром, подняв высокие волны, разгулялся ветер. Он с воем влетал в щели окон и печные трубы, сбрасывал с крыш красную черепицу, гнул до земли деревья. Улицы опустели, даже бродячие псы и вездесущие голуби куда-то исчезли. Эве не спалось. Оставалось только напиться с горя. — Виват, атаман! — гаркнул вусмерть пьяный Энгус, громко икнув. — Давно тебя ждем. Ольгерд вошел в «Алхимию» вместе с холодным ветром. Расстегнул подбитый волчьим мехом плащ, положил на стол кожаные перчатки. — Водки, — коротко бросил он корчмарю. Эва сидела за самым дальним столом с кружкой теплого пива с опавшей пенкой. Напиться хотелось, а пить — нет. — Опять атаман не в духе, — заключил едва живой после стычки с рыцарем пан Богатырович, с вожделением глядя, как корчмарь наливает атаману реданскую желудевую. — Неужто опять наши набедокурили? — Некому там бедокурить, — усмехнулась Эва. — Ты же здесь. Пан Вислав расплылся в довольной улыбке, которая из-за синяков и ссадин на лице больше походила на гримасу. Медлить больше не имело смысла. Эва молча прошла через зал, ловя на себе уважительные взгляды прибывших с атаманом кабанов. Эржбета хлопнула ее по плечу. Агнета отсалютовала флягой. Даже пан Ксавьер Ладвик приветливо кивнул, позабыв старые обиды. Только атаман оставался бесстрастным, как вытесанная из эльфского мрамора статуя. Эва без спросу села напротив него, положив локти на столешницу. Она знала, что в приличном обществе так не поступают, но где же здесь найти приличное общество? — Что с лицом? — невозмутимо поинтересовался атаман, пригубив из чарки. — Зачем спрашиваешь? Неужто еще не доложили? — хмуро спросила Эва, дождавшись, пока кабаны рассядутся за свои столы. — Доложили, — Ольгерд стукнул пустой кружкой по столу, подзывая корчмаря с бутылью реданской желудевой. — А мне, видимо, придется взять свои слова назад, хоть обычно я так не поступаю. Ты все же смогла меня удивить, Эва. Брови Эвы поползли вверх. Она не ослышалась? Атаман и вправду это сказал? — Но Матильда погибла, — жестко ответила она. — Адель едва жива, и неизвестно, выживет ли. Ублюдок Младший может явиться по наши души в любую минуту. Чем же я удивила тебя, атаман? Безрассудством? Взгляд Ольгерда из безразличного стал заинтересованным. — Они, — он легким кивком указал на кабанов, — твой поступок оценили. Ты бросилась на помощь Адель, хотя даже не была с ней знакома. Ты рисковала жизнью ради нее. Не каждый в нашей компании на это способен. Они скорее перебьют друг друга. Знаешь, кто из кабанов заступился за Вислава, когда я велел его казнить? Эва отрицательно мотнула головой. — Никто, — сухо произнес фон Эверек. — Кроме Геральта из Ривии, который по воле случая проходил мимо. Геральт из Ривии… Эва постучала пальцами по столешнице. Интересно, как он там? Выспался наконец за всю свою бродяжью жизнь? — Волчья стая. Бьют слабых, преклоняются перед сильными, — добавил атаман. — Но, как ты успела понять, не все. Пан Богатырович и пан Макура, узнав о смерти Матильды, за несколько часов перерыли весь город, чтобы тебя найти. Настоящая Aen Hanse. Еще немного, и я смогу ими гордиться. Эва поморщилась от пульсирующей боли в разбитой челюсти. Разговаривать было трудно, но показывать свою слабость перед атаманом ей совсем не хотелось. — Рада, что ты доволен, Ольгерд, — она улыбнулась на одну сторону. — Я могу попросить тебя об услуге? Мы невзначай раскопали мутное дельце с синим фисштехом, и теперь, кажется, я в опале у Ублюдка Вилли Младшего. — Считай, что вопрос решен, — ответил атаман и откинулся на спинку лавки. — Что-нибудь еще? Эве так этого не хватало — крепкой мужской руки, решающей любые проблемы, вытаскивающей за шиворот из любых неприятностей. Ей больше не о чем было просить атамана, а то, чего она желала, дамы у кавалеров не просят. Но желания, как она успела заметить, имели свойство меняться в зависимости от обстоятельств. Вот, к примеру, еще две недели назад она готова была отдать что угодно, только бы тварь из поместья подохла в страшных мучениях, а вчера собственноручно этому воспрепятствовала. Что-нибудь еще?! Если бы его руки в золотых перстнях и широких шрамах могли подхватить ее и увести в танце под веселую кадриль. Если бы его ледяные, полные скуки глаза смотрели на нее с любовью и желанием, кружа по залу шумной корчмы. Эва поймала взгляд атамана и вздрогнула: в его зрачках на долю мгновения вспыхнули алые искры. У нее пересохло во рту, она потянулась за кружкой, но руки почему-то не слушались, а в голове нарастала свинцовая тяжесть, утягивающая в темноту. В темноту со всполохами алых искр.