Доброй ночи, Харли Квинн

Папка была действительно очень толстая. Для меня это была радость, с первых страниц, мельком пробежав по тексту я увидел слово "убийство" полсотни раз. Кабинет, который еще несколько часов назад я ненавидел, заиграл яркими красками и я понял, что останусь сегодня ночевать на рабочем месте со столь приятным и привычным мне чтивом. К пяти утра, я пришел к, возможно, ужасным и крайне неожиданным для меня выводам. Я понял, что питаю глубокое уважение к Харли. Я видел в ней идеал человека, отвечающего античному и христианскому понятию о добродетели. Меня до безумия поразила ее преданность Джокеру, ее безмерная любовь. Я восхищался тем, как из большинства тюрем, пыток, судов, ее вытаскивало одно лишь чувство надежды. Люди, которые не отвечают моральным нормам общества, иногда являются лучшими из нас. Харли толкало на убийство только желание сберечь жизнь своему любимому. По сути, убивала она людей из криминального мира, это была война убийц против убийц и полиция в какой-то степени должна была быть даже благодарна Харли. Но для нее это было нечто иное. Не споря и не выступая против образа жизни своего возлюбленного, она только отдавала ему всю себя. Верность, преданность, стремление к истине, добродетельность. В предрассветном зареве я открыл для себя ту, кого вся эта тюрьма должна уважать, кому все будет прощено, кому все воздастся. По телу пошла мелкая дрожь и я понял, что в эти секунды влюбляюсь в эйдос неизвестной мне девушки. В отличие от Керна, я ожидал ее появления, я ждал ее как мессию, я чувствовал, что знакомство с ней будет мне наградой за годы тяжелой работы. Дело подошло к концу, я вновь почувствовал пустоту, но на этот раз во мне зародилась надежда. Я поняла, что теперь обрел смысл хождения на эту дурацкую работу - я постараюсь познакомиться и помочь Харли Квинн. Возможно, я должен быть блюстителем закона и тоже обвинять Харли и Джокера во всех смертных грехах, тайком подворовывая при этом из бюджета собственной страны, но я твердо знал, что латинская justitia работает не по писанным законам, а по сердцу. В тюрьме объявили подъем. По коридору начали сновать девушки, женщины, старушки. У меня колотилось сердце каждый раз, когда шарканье тапочек приближалоcь к моей двери и я думал, что вот-вот в кабинет войдет Харли. Я не знал, во сколько освободят Харли, должна ли она мне доложить о своем возвращении. Да,я ни черта не знал о том, где работаю. Меня по сути взяли за гору мускул, рост и владение оружием. Но чутье мне подсказывало, что Харли освободят после обеда и я посвятил себя размышлениям о нашей первой встрече. Я думал, что не надо сразу показывать, что я на ее стороне. Нужно приглядеться к ней как человеку и, все же, быть на чеку как с профессиональным убийцей. Время снова поползло крайне медленно. Я боялся лишний раз выйти в коридор и столкнуться с Харли случайно, без подготовки. Вдруг она решит, что я тюфяк и отравит в тот же вечер. Наконец, настал обед и я, решил сходить в общую столовую. Сердце колотилось как бешеное, за каждым поворотом мне мерещилась Харли. Однако в обеденном зале я ее не встретил. Мне было неловко спрашивать у охраны, когда вернется Харли Квинн. Во-первых, предполагалось, что я сам должен это прекрасно знать, как один из охранников, во-вторых, они могли подумать, что я трушу перед ее появлением, в-третьих - это не самое разумное решение вот так интересоваться судьбой отдельной заключенной, да еще и молодой красавицы. После полудня мой пыл начал угасать, я впал в дрему и мне снились депрессивные сны об Афганистане. Вскоре я погрузился в глубокий сон, но меня не покидало паршивое настроение даже во сне. Проснулся я только к девяти вечера, когда прозвенел звонок ко сну и охрана пересчитала заключенных. На меня напала тоска, я подумал, что зря позволил себе уснуть, все заключенные спят, а значит, я увижу Харли не раньше, чем завтра. Я немного позлился на Кэти, ведь если бы она быстрее свыклась с новым начальством, то есть со мной, и со столь большими переменами в своей жизни, она бы зашла ко мне в 19:30, как потом будет делать это всегда, и я бы проснулся. В тот момент меня здорово согревала надежда, как когда-то саму Харли. Мой рабочий день заканчивался в 20:00, но мне в сущности было все равно, где спать, хоть дома, хоть на работе, и там и там было одиноко, и там и там были принадлежности для утреннего туалета, душ, запасные рубашки. Однако разочарование этого дня натолкнуло меня на мысль сходить развеяться, то есть, съездить домой. Я твердо решил, что не спеша выпью чашечку кофе, почитаю немного тюремные правила для охранников и к одиннадцати покину эту тюрьму, пленником которой я стал на двое суток в первый же рабочий день. Я открыл томик с правилами, заварил капучино и принялся читать. Через десять минут по коридору раздались шаркающие шаги, явно хромого человека. Заключенные спят, охранники еще днем были здоровы. В тюрьму кто-то пробрался? Я насторожился, но не пошевельнулся, вряд ли кто-то мог пройти всю территорию тюрьмы бесшумно и остаться незамеченным. Еще пара шаркающих шажков и напротив моей двери остановилась чья-то тень. Я напрягся. Дверь резко толкнули с ноги. В мой кабинет вошла девушка с потекшей по глазам тушью, спутанными белыми волосами, запекшейся кровью на губах, какой-то грязной поношенной форме и с забинтованной ногой. Она вошла, посмотрела на меня и громко рассмеялась. Я был так поражен этим зрелищем, что не останавливал ее. К такому варианту встречи я не был готов. За день я успел так идеализировать образ Харли, что едва узнавал в грязной, измученной и избитой девушке свой идеал. Она наконец перестала смеяться, плюхнулась в кресло передо мной, положила больную ногу на здоровую и начала крутить локон. - Привет, красавчик! - она только успела произнести эти два слова и вновь начала смеяться как безумная. У нее был прекрасный голос с легкой хрипотцой. - Чего застыл? Как тебя зовут? Я отхлебнул кофе, чтобы промочить горло, отложил книгу, и, как завороженный начал тихим басом, чтобы не напугать ее при первой нашей встрече и произвести впечатление "доброго босса". - Харли? Если я не ошибаюсь... - Меня стыдно не знать - с улыбкой проговорила она и захихикала. - Харли, я полковник Бруно Гаальи, начальник вашего отсека. - А где Керн? - промурлыкала она, прикрыв широкую улыбку прядью волос, как будто заигрывала со мной. Я, признаться честно, не владел никакой информацией государственной важности о полковнике Керне, поэтому передал ей слова полковника Смита. - А ты не будешь обижать Пуддинга? - Харли почти налегла на стол и слегка вытянула руки в мою сторону. Кто-то другой на моем месте тут же заломил бы ей руки и отвел в спальное отделение, но я думал совсем о другом, я боялся, что эта прелестная ночная сцена вот-вот оборвется. - Нет, Харли, может, хочешь кофе? У меня осталось пару пончиков - выпалил я на одном дыхании. Харли подняла бровь, как-будто спрашивая меня, правильно ли я понял, о каком пуддинге идет речь, отпрянула от стола, сложила руки и на груди и смотря на меня испытующим взглядом продолжила игривым голоском: - Тебя послали чтобы отравить меня? Это был первый опасный момент. Сейчас нужно было сказать что-то грамотное и мудрое. Я только-только дочитал главу об одиночных камерах и сначала хотел сказать, что пончик с кофе это утешительный приз за две недели в карцере. Но мужское начало пересилило разум во мне и все правила. Я вскочил, сварил кофе, развернулся, подошел к Харли, демонстративно сделал глоток из кружки и протянул ей со словами: - Сахар добавить? К моему счастью такой жест произвел на девушку впечатление. Она залилась смехом и, на удивление, тут же схватила кружку и добавила туда кубик сахара. - А что там с пончиками? Я достал пару пончиков из своей коробки, на которой, издеваясь над самим собой написал "Толстей, смердяк, в конце тебя сожрут черви". В тот момент я был так восхищен своим поступком, что забыл про эту дурацкую надпись и просто достал пончики и, чтобы больше не испытывать правила гигиены, отрезал себе маленькие кусочки от обоих и съел. Харли испытующе смотрела на меня пять минут, а затем приняла мои скудные дары. Несмотря на то, что она была явно избита и заляпана кровью (я уже придумывал наказание для охранников, дежуривших в одиночке Харли) пончик она держала оттопырив мизинчик в сторону, впрочем так же она держала и кофе. - Ух, как самокритично, - вдруг надула губки Харли и произнесла с напускным сожалением. Я проследил за ее взглядом и понял, что она смотрит на сделанную мной надпись на коробке. Сначала я проклял себя в сердцах. Какой идиот! Сейчас она подумает, что я седой старикан, который мучается от подростковой депрессии и пишет ванильные статусы на коробках с пончиками. Но ее пухлые, кровавые губки выглядели очень мило и я просто отпустил ситуацию и широко улыбнулся. В конце концов я решил выкинуть коробку, чтобы она нас не смущала и сосредоточился на Харли, которая начала часто поглядывать в окно. Я подумал, что она просто скучает по свободе и две недели не видела неба, замурованная в карцере. Я стоял рядом с ней, присев на стол и тоже начал смотреть в окно, постепенно погружаясь в свои мысли. Харли качала своей больной ножкой и в какой-то момент амплитуда качания достигла того, что она слегка пнула меня. Я отвлекся от мыслей и заметил, что Харли доела пончики и допила кофе. Она игриво посмотрела на меня и пролепетала: - Не сопроводите ли вы меня в душ, мистер начальник? И громко засмеялась.