Доброй ночи, Харли Квинн

Дни шли своим чередом. Обыкновенные рутинные будни. Я опять начал тонуть в депрессии. У депрессии есть несколько стадий. Сначала черная флегма подкатывается волной к вашим ногам. Вы отряхиваете ботинки и продолжаете спокойно жить дальше. Затем волна черной флегмы ударяется о скалы ваших глубинных проблем и брызги остаются на штанах. Вы замечаете тревожный знак и понимаете, что очередной потоп близко. В этот момент, когда вы вспоминаете о своей подруге-мучительнице, вечной депрессии, наступает стадия доброй грусти. Вы добровольно входите по пояс в черную желчь, чтобы дать себе немного погрустить, вспомнить что-то из прошлого - одну не взаимную любовь и пару неудач. Так вы стоите в море собственной печали и не замечаете, как волны уже доходят до плеч, а берег скрылся в тумане. Вы понимаете, что нужно выбираться, но сил и желания бороться нет абсолютно. Тогда вы ныряете с головой в море тоски, думая, что продираясь под дну выйдете в итоге к берегу. Но в этот момент наступает финальная стадия. Пучина вас пожирает. Вы не в силах бороться. Вы знаете, что берег в противоположной стороне, но идете на поводу у бездны на глубину. Сейчас я находился именно в таком состоянии. Старая квартирка, несмотря на то, что у меня были прекрасные соседи, много друзей в соседних домах, да и район в целом был неплохой, просто убивала меня. В какой-то момент мне стало так плохо и я настолько сильно хотел вырваться из этого дома, что осознал, что у меня нет сил дойти даже до лифта и я готов прыгнуть с балкона, лишь бы отделить себя от этих желтых стен. Я перебрался в другой район. От прежней квартиры меня отделяли три часа, я находился в пределах одного и того же города, но переезд сказался весьма положительно на моем самочувствии. Я открыл окно ненадолго, ночью было очень душно, и перед тем, как закрыть его, выглянул, чтобы вдохнуть ночной воздух. Мне в ноздри ударил запах путешествия. Люди твердят, что если у вас проблемы, куда бы вы не поехали - проблемы останутся. Это так, если дело касается любви, если вы отправились из Нью-Йорка в Бразилию, а женщина, которая вас не любит и планирует свадьбу с другим живет в том же Нью-Йорке в доме напротив. Вам полегчает, потому что вы перестанете ходить к ее дому и тайком следить за ней, подстраивать свою жизнь под ее жизнь, перестанете жить надеждой мельком увидеть ее, хотя и разыгрываете в голове грандиозные диалоги и бурное соитие после позднего ужина. Вам полегчает, но в каждой низкорослой темнокожей бразильянке вы будете искать высокую блондинку из Нью-Йорка. К счастью, меня не преследовала любовная лихорадка и я излечился, сменив место жительства и переварив на этот раз только приятные моменты моего прошлого. Женщина, которая сдала мне квартиру, решила оставить в ней цветы и всю мебель. Сейчас мне в лицо тыкал листочками пожелтевший фикус. Запахи и звуки за окном напомнили мне об одном спальном районе в моем родном городе. Там жил мой брат и в детстве меня иногда привозили к нему. Ему было 15, а мне 5, он возился с радио-техникой и собирал свой собственный усилитель звука. Тогда это было чертовски круто и его считали самым классным парнем на районе. Пока он был "самым крутым", я молча сидел в углу, уставившись в окно и слышал те же запахи и те же звуки, что и в беззаботном детстве. Брат обращал на меня внимание только тогда, когда его изобретение действительно граничило с великим открытием и мы вместе слушали смешные, местами пошлые, малоизвестные песни. Я уже переезжал из-за любви, но теперь, когда новый район дал мне новую жизнь, я сравнил два чувства и понял, что Слава Богу, в этот раз точно не любовь. Хотя я, признаться, подумывал, не напала ли на меня хворь из-за Харли. Несколько дней на работе я не видел ее из-за того, что она была в одиночке, кроме того, даже если бы она вышла, мысленно она была бы с Джокером. Я прокручивал в голове моменты нашего общения, пытался уловить в них намек на то, что я ей не безразличен. Представлял, как целую ее, но все равно не мог почувствовать, что она мне принадлежит. Я всегда противоречил сам себе. Во мне как-будто живет две личности. С одной стороны, тяга к стоической мудрости призывает меня жить скромно, не привлекать к себе внимания. Христианские заповеди учили смирению и покорности. С другой стороны я всегда хотел выделиться из толпы. Мне всегда была необходима принадлежность к высшей касте. Я с детства занимался рукопашным боем и мое сердце выпрыгивало из груди, когда наша сборная выбегала в белых кимоно и, тогда еще, преимущественно, синих поясах, и показывала приемы каратэ на школьных соревнованиях, пока остальные сидели на трибунах и нам аплодировали. Мне было важно принадлежать не просто к какому-то сообществу, а к тем, кто занимается тяжелым физическим или умственным трудом. Я вполне заслуженно презирал одноклассников, которые жаловались на то, что у них нет времени делать домашнее задание, тогда как я не только выполнял его, но и проводил четыре раза в неделю трехчасовые изнурительные тренировки, а летом уезжал на сборы, где мы готовили сами еду, предварительно добыв пропитание в лесу... В старшей школе в моей голове случился переворот. Секция каратэ для нас была закрыта, потому что она предназначалась для детей до 16 лет, а нам как раз исполнилось 17. Я чувствовал себя вышвырнутым на обочину. Теперь аплодировали другим ребятам в кимоно и я боялся почувствовать зависть к ним, потому что тогда я признал бы тот факт, что роль "избранного" для меня закончилась и я стал рядовым слоняющимся школьником. Тогда я и попал в кружок изучения философии Античности и Раннего Христианства. Мы учили латынь и читали Библию в оригинале, чтобы найти в ней отсылки к более древней мудрости. Тогда я решил выделяться знаниями, и пока мои одноклассники ныли про то, как не хотят в колледж, я не только готовился к экзаменам, но и изучал древние языки и священные тексты. При поступлении в колледж я снова задумался: Оксфорд и Кембридж были не по карману, а успехи в учебе не были прям уж сверхъестественными. Я не хотел становиться одним из тех ученых, который стоит с бокалом вина на презентации очередной книги и обсуждает с коллегами ему одному понятные вещи, смеется над глупыми студентами и поносит других, менее успешных коллег из других университетов. Я искренне не понимал, к чему сводился смысл гуманитарных наук, если все ученые-гуманитарии в душе были мизантропами, презирали глупцов и вовсе не несли в мир просвещение. О просвещении они вспоминали только тогда, когда закрывалась очередная программа или прекращалось финансирование очередного проекта. Тогда то они во всю начинали вопить, что без их Просвещения люди вернутся в Средневековье и станут невеждами и глупцами. Но больше всего меня забавляло, что в их книжках ни о каком человеке (хотя гуманитарным наукам положено быть о человеке) речи не было. Пространные размышления о понятиях - вот о чем они писали. Опустить оппонента, который бы попытался опровергнуть эту чушь, было проще простого. Достаточно было ему сказать, что он не понял смысла текста или понимает термин в другой парадигме. В общем, гуманитарии массово клепали протезы для такого человеческого рода, который в реальности никогда не видели, не щупали и с которым не вели диалог, зато точно были уверены, что этой неведомой расе их протезы придутся точно впору. Мне казалось, что медицина и та более гуманитарная наука. Она щупала человека и она действительно ему помогала. Вскоре я разочаровался и в своем кружке любителей древности. Они так много читали о добродетели и справедливости, но в реальности были так далеки от того, о чем они читают. Пожалуй, эти два понятия на самом деле для них являлись лишь набором букв. В этот момент я понял, что не могу без элитарного сообщества вокруг себя, но и не знаю, где его отыскать. Поэтому решил вернуться к форме. На этот раз белое кимоно сменил цвет хаки. Я попал в военный колледж. Командиры заметили меня быстро. Во-первых, я все еще был в хорошей физической форме, а во-вторых, мне нравилось тренироваться до потери пульса, уходить из зала последним. Так я поднимался достаточно быстро по карьерной лестнице, пока не почувствовал, что меня ждет пухлое кресло в кабинете с бронированными дверями, огромная, неоправданная зарплата, а вся моя защита человечества заключалась бы в паре-тройке звонков "нужным людям" за день. Я бы отрастил живот, начал зачесывать лысину и каждый год с широкой улыбкой, и пробивающей на слезы матерей солдат речью получал бы все новые и новые звания, пока, наконец, не купил бы себе виллу в Испании, оплатил дочерям или сыновьям дорогие колледжи и массу косметологов жене, а сам просидел бы на вилле до смерти, как просидел бы до этого в кресле начальника лет двадцать-тридцать. Так и появился Афганистан. Все вышеописанные прелести разлетелись, как пыль на ветру, так и не сбывшись. Теперь у меня нет детей, жены, виллы, кресла. Не знаю, абсолютно не знаю, хорошо это или плохо. У всех нас в жизни наступает момент, когда мы начинаем сожалеть о прошлом. Мы думаем, что если бы у нас была машина времени, мы бы все изменили. Я в это не верю. Мы просто забываем об обстоятельствах, которые нас тогда окружали и видим ситуацию с далекой перспективы. Поверьте, если тогда вам казалось это решение правильным - значит оно было правильным. И если вы сотню, тысячу раз вернетесь на машине времени в прошлое, вы сотню и тысячу раз поступите точно так же. И я вместе с вами сотню и тысячу раз сменил бы пухлое кресло и эту чертову виллу в чертовой Испании на Афганистан. Так устроен человек. Может в этом и вся загадка машины времени. Она нам не нужна. Так вот, много лет спустя, в новой квартирке, меня снова преследовали противоречивые мысли. Я хотел попытаться добиться любви Харли, но я и хотел, чтобы она воссоединилась с Джокером. А так как я был единственным человеком, который мог это устроить, полюбит ли меня Харли, если я помогу ей?