Доброй ночи, Харли Квинн

Когда вертолет унес Харлин Квинзель, я все равно ощутил зияющую пустоту в своем сердце. Впоследствии, я часто спрашивал себя, почему ищу ее: потому что хочу отомстить или потому что невозможно скучаю. Моя душа уносилась вместе с вертолетом, я хотел выбежать на улицу и погнаться за ним, то ли от того, что хотел выстрелить в Харли, то ли от того, что боялся потерять ее навсегда. Я простоял минут пять и боролся с этим противоречивым чувством внутри, пока в дверь не забарабанил Гален. - Эй, Сократ, все в порядке? Ты цел? Голос боевого товарища вернул меня к реальности и я понял, что первым делом нужно осмотреть тюрьму, проверить отсеки с заключенными и узнать, не ранен ли кто-то из товарищей или, чего доброго, убит. Я обернулся и увидел Кэти, лежащую на полу. Одним махом я расчистил стол и положил на него мертвое тело Кэти. Ее глаза были открыты и я, по выработанной годами привычке, закрыл ей веки, а затем вышел в коридор. Размазывая лужи крови по полу, ребята собирали убитых в одну кучу. Вся шайка Джокера была перебита. Все мои, к счастью, были живы. Правда у Марка был порез вдоль ноги, но Гален уже обработал и перевязал его рану. Девочки в закрытых отсеках толпились возле двери и смотрели в маленькое квадратное окошко на сбор тел, девочки из открытого отсека все еще прятались под кроватями. Я увидел, как Лука набирает чей-то номер, а затем четко произносит: "Герман" окончен. Я поручил Галену открыть отсеки и проверить состояние здоровья всех заключенных, а сам побежал во двор, на то место, куда рухнуло тело Джокера. Хотя я бежал на предельной для человека скорости, когда я вышел из корпуса и почти достиг нужного мне места, кругом трещали вертолеты ФБР, а за забором пищали мигалки. Я невидящим взглядом уставился на ворота и мельком заметил, как Матфей отпирает их, пропуская правительственные машины. Мне было не до этого. Я успел с силой пнуть мертвое тело Джокера дважды и во второй раз даже услышал, как хрустнули его ребра. Когда я наклонился над его телом, чтобы схватить за волосы, поднять и посмотреть в его мертвое лицо, меня сзади обхватили и начали оттаскивать чьи-то теплые и сильные руки. - Бруно, не надо, - отцовским голосом произнес генерал. Услышав этот голос, я, надрессированный, разжал кулаки, выпрямился и развернулся. Генерал посмотрел на меня понимающим взглядом, как бы говоря: "Я понимаю твою боль, сынок". Мы обнялись как старые боевые товарищи, я вспомнил наш последний вечер в Афганистане и почувствовал, что история повторяется. История действительно повторялась. Всем работникам тюрьмы рассказали об операции, которая проводилась в тюрьме ночью и потребовали со всех подписку о неразглашении. Все телеканалы и все газеты только и делали весь день, что печатали мою фотографию рядом с Джокером, просто меня, просто Джокера, убитого Джокера, живого Джокера - вариаций было бесчисленное множество. Меня приставили к награде, которую торжественно вручали в Штаб-квартире ООН на Манхэттене. Место было выбрано не случайно по двум причинам. Во-первых, меня все кому не лень обзывали миротворцем. Во-вторых, в этот раз к безделушке в виде медали в комплекте шла работа в штабе ООН. Да, я получил новую приличную должность в огромной организации. Хотя меня тошнило от большого количества внимания, этот день был самым лучшим в моей жизни. Мне так казалось, пока не случилось кое-что важное, напомнившее мне о незавершенном деле. - Моя дочь была последней жертвой Джокера, - ко мне медленно подходил старик, опирающийся на полку, с белыми как снег волосами и пышными седыми усами. Он потянул свою руку к моему плечу и мне пришлось слегка нагнуться, чтобы он смог меня похлопать. - Простите, вы отец... - О, не думаю, что вы знаете, чей я отец. Я никогда не одобрял занятие моей дочери, но как не боролся не мог ее переубедить. В конце концов, я стал слишком стар и принял ее такой какая она есть, ведь большую часть денег она всю жизнь отдавала мне и жене. Не понимаю, зачем Джокеру понадобилось ее убивать, а главное за что, она была обыкновенной работницей Красных Фонарей, там сотни таких девочек, как наша Милли, - голос старика немного дрогнул, - я думал, что и моя смерть близка: в газете писали "убита шлюха, Джокер убил проститутку". Мое сердце обливалось кровью, ведь кому-то она шлюха, а мне - дочь. Я думал, что никто даже пальцем не пошевелит, даже не заведет дело и мы умрем с Марджери без отмщения, но вы - благодаря вам, Бруно, мы с женой можем со спокойным сердцем отправиться вслед за дочерью. Он крепко пожал мою руку, улыбнулся и медленно двинулся туда, откуда пришел. У меня все внутри похолодело еще после слов "Красные Фонари". Я почувствовал, как холодный пот выступил у меня на лбу. Я ждал, скажет ли он что-нибудь о последнем посетителе, последнем, кто видел его дочь. Мои внутренние органы закоченели и давили на грудную клетку, как-будто холодное мясо до отказа забили в морозильник. Я развернулся и посмотрел в окно на ночной Манхэттен. Рука с бокалом шампанского заметно подрагивала. "Я убью тебя, Харли Квинн" - тихо произнес я и слова отпечатались паром на стекле. Прошло шесть лет. Я продолжал работать в ООН и продолжал собирать разные сведения о Харли Квинн. Вертолет задержала воздушная полиция, но Харли там не оказалось. По словам пилотов Харли поднялась в вертолетную кабину, схватила спасательный жилет, попросила спустить канатную лестницу как можно ниже и спрыгнула в озеро Уиннипесоки. Вертолет перехватили на территории Национального заповедника "Уайт Маунтин". Официальная версия следствия была проста - либо Харли погибла в озере, либо на территории национального парка, хотя его прочесывали много раз группы волонтеров и не нашли ни тела, ни живой Харли. Ее имя было окутано тайнами, люди посвящали блоги поиску Харли, были сняты целые передачи. Кто-то утверждал, что видел ее в Канаде, кто-то на Аляске, кто-то был уверен, что видел ее в Тибете, как она сидит в позе лотоса возле статуи Будды и молит о прощении, чтобы в следующей жизни родиться более достойным человеком. "Разрушители легенд" повторили прыжок Харли с вертолета в озеро со спасательным жилетом и в свойственной им игровой форме доказали, что после такого прыжка можно выжить. Я с большой неохотой собирал эти заметки, похожие на теории заговора, но мне было необходимо цепляться за любую информацию о Харли. Мои сбережения быстро росли и в какой-то момент я решил съехать со служебной квартиры и купить свою собственную на Манхэттене. Каждый вечер я бегал в Центральном парке и всегда, после долгой пробежки, садился напротив озера, полюбоваться видами и просто подумать о жизни. Каждый день в одно время со мной к озеру выходила старушка покормить птиц хлебом. Сначала мы просто обратили внимание на тот факт, что видимся каждый день, потом решили познакомиться и после этого сидели каждый вечер вместе на скамейке возле озера. Ее звали Хильда Кирхнер, она переехала с родителями в США из Германии в 1944 году в возрасте семи лет. Она помнила войну и рассказывала мне разные истории о военном Берлине. Ее сын погиб 11 сентября, он был в самолете. Я был для нее воплощением сына, а она для меня боевым товарищем, потому что оба мы чаще всего говорили о войне - она о своей, я о своей. Мне было интересно узнать, что происходило в Европе во время Второй Мировой, а она интересовалась современной политикой США. В тот вечер мы с Хильдой снова встретились у озера и говорили на более легкие темы, пока случайно не добрались до обсуждения моей новой квартиры. Она сказала, что сосед напротив как раз продает хорошую квартиру, деньги ему нужны были срочно, поэтому я мог поторговаться. Я был благодарен Хильде за совет и, без долгих раздумий, связался с ее соседом. Я знал как выглядит дом, парадные и квартиры этого дома, потому что иногда провожал Хильду, когда у нее сильно болели ноги от долгой прогулки. Через неделю я въехал в новую квартиру, обставил ее так, как хотел, а не как предписывал устав служебной комнаты и первым делом установил на стене большую доску с картой, куда воткнул заметки о Харли - фотографии местности и вырезки из статей. Новостей было так мало, что доска быстро стала обыкновенным предметом интерьера и я почти не обращал на нее внимания, даже, забыл о ее существовании, когда заметки выцвели, пожухли, мимикрировали и слились со стеной. Жизнь шла своим чередом, выпал первый снег, пруд замерз и мы с Хильдой начали реже видеться. Она не выходила кормить птиц, да и вообще стала реже выходить. Я прервал пробежки на открытом воздухе и перенес тренировки в тренажерный зал. Ближе к Рождеству я задумался о том, с кем буду праздновать и, когда перебрал мысленно всех знакомых, наконец, вспомнил о Хильде. Сначала я подумал, что ей подарить, но потом понял, что самое время проведать ее - жива ли она вообще. Когда я стучал в дверь, то чувствовал себя очень глупо. Мы жили напротив, а я ни разу не зашел к ней за три месяца. За дверью послышался громкий кашель, звук ингалятора. Она и раньше пользовалась ингалятором, ссылаясь на астму, но теперь использовала его, судя по звукам, чаще чем обычно. - А, Бруно, милый, - хрипя проговорила Хильда не открывая двери, - я в очень плохом состоянии, тебе лучше сейчас не заходить ко мне. Тогда я обращаясь к двери выпалил неожиданное для себя предложение: - Хильда, я подумал, может нам провести Рождество у меня? Я закажу пиццу. Долгое молчание. Звук ингалятора. - Хорошо, Бруно, я приду. Наступило Рождество, я заказал пиццу, поставил чайник и пригласил Хильду. Она была у меня впервые. Я чувствовал себя неловко. Все-таки, это так глупо, она - старушка, я - молодой человек, без семьи, провожу Рождество с соседкой, как какой-то альфонс или психопат. Хильда пришла с ингалятором, но заверила меня, что полностью выздоровела, а препаратом продолжает пользоваться для профилактики. Пицца из второй коробки успела остыть и оказалась твердой. Мне стало неудобно перед Хильдой, даже я, молодой, относительно, человек, с трудом отрывал куски пиццы, а ей наверное будет еще тяжелее с ней расправиться. Но когда я начал обдумывать как, без намеков, предложить Хильде нож и вилку, заметил, что она без проблем откусывает и разжевывает пиццу из второй коробки. "Какие хорошие нынче делают протезы", - подумал я и оставил этот факт без внимания. В конце концов, мне больше не нужно было думать, как предложить ей вилку. Мы пили горячий чай и после каждого глотка она судорожно пользовалась ингалятором. Этот факт тоже показался мне странным - чай ведь наоборот разогревал горло и дышать должно было быть легче. В этот момент я услышал пустой вдох и понял, что ингалятор закончился. Я предложил Хильде сходить в аптеку и купить новый, но она сказала лишь - "от судьбы не убежишь". Я подумал, что она имеет в виду скорую смерть. Через некоторое время нашей светской беседы она начала коситься на доску "Харли", а затем спросила меня, любил ли я когда-нибудь кого-то. Ее голос чрезвычайно помолодел, но я подумал, что это от обсуждения столь приятной темы как первая любовь. Я признаться, немного смутился, потому что не обсуждал такие темы со старушками, да и мало ли, к чему она клонила. Я тоже покосился на "Харли" и, изменив имя, поведал ей историю, как некоторое время безумно был влюблен в девушку, которая оказалась монстром, объяснил, что не стоит бросаться в омут с головой, нужно сначала узнать человека, что никогда бы, будь у меня второй шанс, не связался бы с ней. Хильда засмеялась и произнесла совсем юным голосом: - Но ты все еще меня ищешь. Я тут же узнал эти нотки в голосе. Я медленно поставил чашку на стол и начал выдвигать ящик стола. Хильда схватила себя за волосы и начала стягивать их вниз, заводя при этом вторую руку за спину. Через мгновение парик, пролетевший между нами дал нам сигнал к старту и мы одновременно наставили друг на друга пистолеты. Я и Харлин Квинзель.