Advienne que pourra!

— Для чего? — Плисецкий стоял напротив квартиры японца, уперто смотря то в дверь, то в глаза Юри. Парень походил на петуха, что решил повздорить с соперником — нахохлившись, он немного вжал голову в плечи, смиряя вышеуказанное тяжелым взглядом зеленых глаз. У них не было возможности поговорить — полицейский сопроводил их до самого дома! Таки забавно, что им поверили. Небольшой спектакль длился около часа, где Юре пришлось расплакаться пуще прежнего, а Юри лишь крепче сжимать подрагивающего блондина, попутно лепеча какую-то историю, обещая, что перескажет ее Юре несколько позже. Японец даже за ручку его вел, чем изрядно раздражал. — Что, «для чего»? — Кацуки открывает квартиру ключом, оглядываясь на парня. Юрио казался ему милым даже сейчас, когда тот нахохлился. Это странная способность Юрио меняться в секунду немного пугала Кацуки, однако, тот делал скидку на возраст. Все же, «играй, гормон!» никто не отменял, к сожалению. — Если ты о том, что я тебя забрал, то… То ты просто мне так запомнился, — японец потянул руки к удивленному парню, чуть смяв его ладони, — и когда я увидел тебя по телевизору, то не смог устоять! — парень улыбается, отпрянув от крайне удивленного Плисецкого. Парень немного отвык от того, что кто-то может быть так открыт — обычно, «загадочная русская душа» не раскрывается так быстро, и вообще… как это, культурный шок, нет? — Отвали! — рыкнув, Юра встряхнул руками, сбрасывая теплые ладони Кацуки. — Я тебе что, кошара, чтобы ты меня с помойки подбирал?! — Плисецкого это немного задело. Точнее, «немного» — парень понимал, что выглядит не очень презентабельно, и максимум, что от него тигриного осталось — лишь цвет глаз, а взгляд давно превратился в уставший и ищущий покоя. Каждой душе нужен свой покой. — Нэ? — Кацуки вжался в дверь, входную, склонив голову к плечу. По акценту он догадывался, что его «милый» собеседник — русский, притом достаточно агрессивный, как получается. Японец даже на мгновение пожалел о своей доброте, но что сделано, то сделано: он сам взял этого беспокойного кота к себе! — Нет! Ты что! Юрио, ты не понял, — брюнет выставил ладони вперед, мягко опуская и поднимая их, изображая «дыши-не дыши». — Я… Я хотел сказать, что ты убежал в место, где тебя правда не найдут, — аккуратно начал японец, замечая, как в некогда гневно-испуганном взгляде Юрио промелькнула толика сознательности и некой «разумности». — Совсем никто не найдет, — уже потише произнес парень, снова касаясь уже опущенных плеч юноши. Тот заметно поник, но ощутив касание — дернулся, как от удара током, и спрятал руки в карманах. — И депортируют обратно, да? — город и правда был словно мертв: Юра совсем не учел того, что нужно думать, куда именно ты хочешь сбежать. Желание остаться незамеченным и навсегда потерянным привело его в и правда гибловатое такое место, и с одной стороны, Юри прав — если бы его не забрал он, — как понял таки сам Плисецкий, — то вряд ли бы кто-то сжалился над ним, и рассказать пришлось бы все. А там и… обратно в Россию. — Да, — Кацуки кивнул и все же открыл входную дверь, снова чуть сжимая плечо парня, подталкивая к квартире. — Проходи и… и там тапочки есть. Надень! — уже вдогонку произнес японец, правда, заметив, что новоиспеченный «брат» все же взял пару светлых тапочек, пусть и прошел по полу босым. В носках, да.

***

* Признаться, Кацуки была интересна история этого подростка. В квартире они порядка двух часов — Кацуки пыхтит над едой, в то время как Юрио зажато сидит в крупном кресле, озираясь по сторонам. Юри с легким умилением сравнил блондина, повторно, с котенком, которого принесли в квартиру первый раз. Отличие лишь в размере, Юрио намного больше котенка, хотя ведет себя как-то похоже. Пока не открывает рот, чтобы сказать очередную грубость. Японец рассуждал про себя, изредка что-то бубня: он взял такую ответственность на свои плечи! В виде живого человека, притом ребенка. Брюнет теперь думал не только о том, как бы так аккуратно без скорлупы разбить яйца, и как бы без порезов пальцев порезать кусочки колбасы, но и о том, как бы приспособить нового жильца, что делать с его документами, как выучить его языку, ведь в Хасецу все убывает и убывает в туристах, и англоговорящих людей становится поменьше. И если мысли Кацуки были заняты именно этими, «физическими» вещами, то Юрий бездумно смотрел вперед себя. В голове было слишком много мыслей, и одну думать невозможно: он украдкой подумал и о доме, и о том, что убежал в никуда, не имея точки опоры, — ну, кроме Юри, что сейчас готовит ему завтрак, — о том, что крайне бесполезен японцу, да даже о Викторе приходилось думать: стоило вообще признаваться ему в своих чувствах, которые он так беспощадно растоптал? Сердце предательски заныло, и Юрий издал болезненный стон. Парень чуть сжал футболку на груди, стискивая зубы. Душевная боль преобразуется в физическую лишь от отчаяния. — Ты в порядке? Юрио? — Кацуки вышел из кухоньки, вытирая руки на простой фартук, короткий, какие обычно носят официанты. — Тебе плохо, я могу сделать что-то? — японец присел на колено, положив ладонь на лоб подростка. Юрио зашипел, подобно раненому животному и попытался оттолкнуть навязчивого на прикосновения парня, но тот опередил его. Кацуки встал и буквально навалился на него, целуя в лоб. — Ты… ты свинья! — Юрио оттолкнул от себя Кацуки, что лишь нахмурился. — Ты зачем домогаешься меня? Да? Ты этого хотел?! — Юра испуганно вжался в спинку кресла, однако, по-прежнему желая выглядеть грозно и устрашающе. — У тебя температура, — невозмутимо ответил брюнет, хотя, так было лишь внешне: он порядком испугался за то, что парень может навредить как ему, самому Кацуки, так и себе. И раз тот не дается, то пришлось взять силой — да и к тому же, тот так забавно нахмурился и зашипел, что Юри даже… получил какое-то удовольствие-умиление. — Что ты кушаешь от жара? — Нэ? — парень приложил руку ко лбу, но естественно, ничего не почувствовал. Сам у себя температуру, даже мало-мальскую, ощутить не получится! — Градусник, — Плисецкий нахмурился и немного покраснел — он почти что обвинил своего же «спасителя» в таком неприятном деянии, как домогательтсво, хотя тот всего лишь хотел померить ему температуру. Ну, или же, проверить, есть ли она вообще — Юра был одет достаточно легко, а на лайнере дул ветер даже днем так сильно, как по утрам в тумане, обычно. — У меня есть только пластыри*… Детские, кстати, тебе должны подойти, — Кацуки удалился снова в кухню, доставая аптечку. Пошуршав, он вернулся с градусником и сине-голубой пачкой пластырей, с изображением странной детской головы. Японец подал градусник Юре, — электронный градусник, — и стал открывать новую коробочку. — Юрий Плисецкий, — блондин хмыкнул. — Меня так зовут. Полностью, — Юра решил все же рассказать хоть что-то о себе. Ну, знать все Юри не стоит, как минимум, да и не нужно по большому счету. — В марте мне будет шестнадцать, люблю поесть и поспать. — Плисецкий хмыкнул и потер нос, немного стесняясь поднять глаза на «очкастого». Эта синяя оправа очков Юри немного раздражала парня, просто тем, что она квадратной формы, и Юра уверен, что без очков Кацуки намного симпатичнее. — Еще люблю… фигурное катание… — Правда? — Юри удивленно вскинул брови. — Я бы даже не подумал, что ты этим занимаешься, — честно признался японец, взяв градусник. Всего тридцать семь и восемь, но все же… он не хочет, чтобы Юрио окончательно заболел и заразил его. Парень берет пластырь и аккуратно отклеивает защитную пленку, ловко налепив гелиевую приятную пластину. — Знаешь, это очень, очень хорошо! Что тебе нравится фигурное катание, так как мне придется брать тебя с собой на работу, — парень убрал градусник в футляр и кажется, заулыбался еще шире: когда Юрио не грубит, он выглядит вполне безобидно. — Я тренер по фигурному катанию, детский, правда. — брюнет неловко почесал затылок и поднялся. — Мой самый старший воспитанник — Нобунага, ему почти что восемь лет… вот. Так что, ты можешь кататься в нашем дворце, пока мои маленькие оболтусы тренируются, или растягиваются… — Я не хочу кататься, — сухо ответил Юрио, поднимая взгляд на Кацуки. Добродушность и доброжелательность японца его настораживала, отталкивала и одновременно интересовала. Он редко встречал таких людей, да что греха таить, только один раз — и то, эта была Барановская, ведь несмотря на свой не очень приятный вид, она запала в душу Юре не только как тренер, но и наверное, как духовный наставник. Да и просто близкий человек. — Ты там, кажется, что-то готовил… — Яичница!

***

Утром им все же удалось позавтракать — не яичницей, правда, а простыми вареными яйцами. Юре было все равно, что бы съесть, ибо был важен факт: одной булочкой он не наелся, а голод давно тревожил желудок. И пока его японский друг пил кофе, Юра с аппетитом постепенно опустошал ковш яиц. Юри с интересом за этим наблюдал: казалось, что этот гусенок даже не жевал — Кацуки, если бы осталось время, приготовил бы еще что-то, и обязательно бы плотно его покормил, ибо кажется, Плисецкий правда очень голодный. — В обеденный перерыв я свожу тебя к моей семье, — Кацуки выдохнул. — Нужно познакомить тебя с ними, чтобы… чтобы они поддержали нашу легенду. Я же сказал, что ты — мой сводный брат, который склонен к амнезии, — а как еще объяснить то, что тот в почти шестнадцать потерялся? К тому же, забыл все и всех. У Юри было слишком мало времени, чтобы придумать что-то более качественное. — Да и ты, вижу, голодный, как волчонок, — Юри мягко улыбнулся, погладив его по волосам. Плисецкий нахмурился и смахнул руку японца со своей макушки как надоедливую муху. — А мама готовит чудеснейшие кацудони**! — Кацу. дони? — Юрио поднял голову, все также хмуря смотря на парня. Подросток дожевал начатое яйцо, и прикрыл рот, чтобы не выглядеть еще смешнее, чем он есть сейчас: жующий и с набитыми щеками. — Это что такое? — Узнаешь, — Кацуки хохотнул, допивая свой кофе. — Мой руки и собирайся. Через час мы должны быть в Ледяном дворце, — японец немного поежился от прожигающего взгляда Юрия на себе. Парень менялся словно по щелчку, и разница в «какие-то» восемь-девять лет не играла никакой роли, когда тот так агрессивно на него пялился. — Не указывай мне, что делать. Хорошо? — Юра бы хотел повежливее попросить, но он здраво понимает, что без «командывания» он не справится. Плисецкий же по-японски ни черта не знает! И без Кацуки просто… просто погибнет, как цветок без воды. — А. Ну. Хорошо, — пожав плечами, японец удалился, чтобы собрать пару дисков. Магнитофон был всегда во Дворце, так как как-то Юри попросил старого друга и управляющего этого места Такеши оставить это древнее устройство, а не списывать. Тогда он пылился как куча металла, до момента, пока Юри не принес первый диск и не начал тренировать сперва детей Такеши и его супруги, а потом…, а потом как-то само!