Advienne que pourra!

Один.

— Юри, твой пес… В общем, Ви-чан… он умер, — голос в трубке дрогнул, и Юри лишь отложил телефон.

Два.

— «Сегодня, N-ого числа в городе Хасэцу сгорела „Ю-Топия Акацуки“, причина возгорания не установлена, пострадало двое человек, — как утверждают источники, травмы незначительны и неопасны, — владельцы горячих источников, погибших нет». — Юри сглотнул, смотря в телевизор. Но после оклика своего имени снова продолжает свой путь по коридору прямо на лед.

Три.

Боль от падений на лед не была такой сильной, как казалась на первый взгляд. Неудачные прыжки в первой половине выступления могли бы компенсироваться количеством и качеством «простых» прыжков во второй, но даже на это Юри не был способен. Кацуки словно первый раз встал на коньки: он путался в своих же шагах, достаточно вяло исполнял программу, как показалось комментаторам, и вскоре заметно устал, портя последний, завершающий прыжок. Летящие на лед букеты, какие-то подбадривающие выкрики толпы словно не волновали парня. Он поднял несколько букетов в руки, потом над головой, словно показывая, что он взял их, и направился прямиком к бордюру, где его ждал тренер. Мицунари был хорошим наставником, и сочувствующий взгляд карих глаз единственное, что Юри смог от него получить в этот момент, ведь после объявления низких результатов, фигурист просто испарился, будто его и не было вовсе. Проигрыш на Национальных в своей же стране окончательно добил и без того неуверенного в себе Юри. Ведь прошлые два года были «золотыми», и два до этого — «серебряными», и казалось, что такой успех будет сопутствовать ему всегда, но нет. Он случайно услышал тот выпуск новостей. За несколько минут до того эфира, парень звонил домой, где мама, на вопрос о самочувствии, сказала лишь о том, что с ней и с папой все хорошо. Тогда Юри винил себя за то, что не уловил эту нотку испуга и страха в теплом голосе родного человека. Еще раньше, юноша лишился «всего лишь» пса, который был ему так дорог и бесконечно им любим: этот питомец в детстве был его лучший другом, которому он рассказывал все-все на свете, и теперь он больше не сможет уткнуться носом в пушистые кудри пуделя, вопя о своем бессилии вновь, и не получит нелепое урчание в ответ и попытку лизнуть щеку. Профессионалу личные проблемы не помешают выступить так, что никто и не догадался бы о том, что у него что-то не так внутри. Именно таким был Мицунари, победитель Национальных соревнований нескольких лет подряд, наставник Юри, на которого тот желал равняться, но видимо, пропасть между сильным бойцом и жалкой тряпкой слишком велика, чтобы ее преодолеть. Кацуки никогда не отличался силой духа, и если в детстве еще это не было так заметно, то чем старше юноша становился, тем больше он видел сам, что совершенно в себе не уверен. Он не обладает напором, чтобы познакомиться с девчонками на школьном дворе; он не обладает уверенностью, чтобы получить заслуженную «отлично» на зачете за устные ответы, кои он готовил как можно лучше и качественнее; он не обладал силой воли, чтобы скрыть в своей душе обилие боли и печали даже от пустяковых неудач, над которыми стоило бы просто почесать подбородок и сказать, что «так больше делать не стоит». У Юри не было ничего, кроме Ледяного замка недалеко от дома. Кацуки даже не умел стоять ровно на коньках, но пустота этого места манила его. Из-за ремонта там практически никого не было, несмотря на то, что Ледяной замок был открыт, и покататься там мог любой. Юри сперва будто шкрябал лед, и разочаровавшись в том, что даже не может просто «взять ровный шаг» решил ледовое побоище отложить, и подумать, чем же ему можно заняться еще. У него было знакомые, и лишь несколько друзей, которые всегда ходили на какие-то кружки. Например, Юко любила кулинарию, и в детстве любила посещать со своей старшей сестрой курсы по выпечке; Такеши проявлял интерес к технике, и вскоре стал ходить в кружок радиоуправления; недавно приехавший с папой тайский мальчишка Пхичит был настолько резв и активен, что первым записался в школу танцев Минако Окукавы, куда и притащил не сопротивляющегося Юри. Занятия балетом увлекали Кацуки, и он порядком расправил крылья — общение с Минако, тесная дружба с Пхичитом действительно немного меняет его. Но вскоре Кацуки решился попробовать себя на льду. Натренированное балетом тело, любовь к таким пустым местам не скрылись от Минако, и та немного грубо, но предложила ему уйти к «фигуристам». Фигурное катание завлекало девушку, как зрительницу и как танцовщицу, и быть может, тогда она увидела этот скрытый потенциал в брюнете? Трудно сказать, что тогда подвигло ее на такое предложение, а точнее совет, но результат был впечатляющим спустя несколько лет. — Я в порядке, — Юри улыбается, благодаря свои очки за легкие блики: свет скрывает немного намокшие от слез реснички. — Мицунари, я правда в порядке. Мне просто нужно отдохнуть, — Кацуки похлопал тренера по плечу, дружески, глубоко дыша. — Не делай глупостей, — Мицунари дает сиплым голосом последние наставления. — Понял меня? Если я узнаю, что ты что-то натворил… — мужчине известна натура японца. Известна его чувствительность в происходящему и имеющий опыт работы с такими дарованиями тренер волнуется, отпуская своего воспитанника. — Эй, — Кацуки хмурит брови и поправляет очки. Он хмыкает, чуть отшатнувшись от тренера. — Я похож на идиота? — больше Юри походит на плаксу, но кажется, на идиота тоже. Во всяком случае, твиттер гудел о его позоре, и «идиотом» в сообщениях не называл его только ленивый или совсем холодный к спорту человек. — Да, — кивнул мужчина и выдохнув, стиснул это недоразумение. Плотные объятья мужчины, отцовские, были ему приятны вдали от дома, и Юри всегда обнимал его в ответ, даже тогда, когда хотелось раствориться в голове наставника пустым воспоминанием. — Удачи, Юри! — Спасибо! — наигранно бодро отвечает тот и все же садится в самолет, что везет его домой. Обратно домой, в свою «консервную банку»… — Юри! Юри! — в дверь кто-то стучал с такой силой, что Кацуки показалось, что к нему ворвались буквально соседи с каким-то страшным известием. Парень сел в постели и потер взмокшее лицо, облизывая пересохшие губы. Японец сипло бросил «войдите» на японском, позабыв, что в соседней комнате обитает Юрио. Но кажется, тот понял по интонации, что можно войти, и буквально через мгновение лицо Юри холодит целый стакан холодной воды. — Кацудон, ты… Ты просто жук! — Плисецкий выглядит встревоженно и нервно: парень прикусывает указательный палец и треплет японца по волосам, окончательно его разбудив. — Ты в порядке? — успокоившись, русский подошел куда ближе, поднимая растерянное лицо парня за пухлые щечки, чувствуя, как влажные от воды ладони касаются его аккуратных бедер, пытаясь «отодвинуть». — Что?.. Почему? — Кацуки не понял, от чего больше растерялся. От внезапно накативших воспоминаний, что ворвались к нему в сновидения какими-то отдельными картинками его жизни, или от такого появления Юрио и чересчур близкого контакта. Японец от легкого ужаса даже не сразу понял, что держит Плисецкого за бедра: испуганно подняв ладони, тот вжался в постель, тяжело дыша. — Что такое, Юрио? — Ты стонал во сне, — Плисецкий насупил нос, убирая челку брюнета назад, всматриваясь в его глаза настолько, насколько позволяла темень комнаты, ведь свет он так и не включил. — Ты ничего не… пил перед сном, а? — Нет, ты что… — фыркнул японец, встряхнув головой. — Стонал? — конечно, первая ассоциация была достаточно постыдной, хотя Кацуки испытал стыд далеко не от того, что Юри подумал его «шалостях под одеялом». — Я не знаю, что ты говорил, но ты стонал, и я сперва подумал, что там у тебя так-то весело, — криво улыбнувшись, Юра неловко потер затылок, — но потом прислушался и понял, что тебе то ли кошмар приснился, то ли ты плачешь, — Плисецкий потер глаза, обнимая растерянного японца за шею, ткнувшись носом в макушку. — Я испугался за тебя, Котлета. Юри зажмурился и стиснул свою футболку на тонкой спине подростка. Юрио быть может оказался прав: Кацуки не любит вспоминать свое прошлое до слез и немого крика. Он не понял, как именно к нему снова пришли эти призраки прошлых лет. Все медали были запрятаны в дальний ящик, коньки, две пары, упрятаны под кроватью в большой коробке, сценические костюмы висят где-то в шкафу с зимней одеждой и еще одним пледом. Все, что могло бы напомнить ему о своей жизни — упрятано, выброшено, а все бумажное — беспощадно сожжено, за исключением пары фотографии с Пхичитом, что делает колоссальные успехи в фигурном катании. Юри знает об этом потому, что они до сих пор общаются, и очень тесно. В комнате нет ничего, что может напомнить ему о боли, принесенной своим любимым делом и самим собой. Кацуки мог бы пошутить про то, что «говорит с тем парнем в зеркале», если бы это не было правдой. Но. В комнате, может, нет, но в квартире — да. То, что все чаще напоминает ему о жизни сейчас трепетно обнимает его за шею, говоря, что он его напугал этим инцидентом. Свалившийся из ниоткуда блондин скрасил его серую квартиру своим присутствием, разводя, по-честному говоря, беспорядок; немного расшевелил однообразные будни, заставляя с собою гулять, заставил почувствовать себя нужным и хоть кому-то опорой. Юра оказался тем, чего недостает Кацуки до сих пор. Блондин нежен в своей душе, оставаясь все же ребенком, но он убежал, в другую страну, с ужасным английским. В его сердце нашлись силы принять не особо стандартную любовь к другому мужчине, даже признаться ему в ней тоже он смог! Мальчишка по-детски смотрит на все, что имеет звериный принт, но притом его взгляд остается решительным даже тогда, когда он плачет взахлеб. Эти сине-зеленые, нет, изумрудные глаза выражали столько страдания и боли, что Юри увидел в них себя. Чужая боль захватила его, и тогда, целую неделю назад он накинулся на обозвавшего себя «слабаком» Юру. Кацуки знает, что такое слабость, и знает, как она выглядит. И явно не так, как представляет себе Плисецкий. — Котлета? — Юра отпрянул от японца и снова приподнял его лицо за щеки. — Ты в порядке, а? Юри, тебе принести воды? Или может, я открою окно? — Ты оживился, — парень усмехнулся, по-доброму. Брюнет потянул к нему ладони и мягко погладил того по волосам, поднимаясь с продавленной постели. Такой Юра ему даже приятнее — домашний такой, милый и безбожно, оказывается, заботливый. — Я в порядке, — нагло солгав, Юри потирает лицо и обнимает блондина за плечо. — Пойдем в кухню, — судя по тому, как бодро Плисецкий выглядит, тот явно не спал. Кацуки к этому привык, что парнишка полуночничает часто, и единственное, о чем просил — ложиться спать до рассвета, так как иначе Юра проспит весь день… В кухне царило молчание. Юра не убрал следы своего нахождения здесь: на столе стоит ноутбук, где открыт ютуб, рядом стоят две чашки с почти допитым кофе и третья стояла возле чайника, полная, разве что без сахара. Юра хотел было все резво убрать, но Кацуки лишь махнул рукой, закрыв крышку ноутбука, а чашки поставил в раковину. Юри понимал, что момента лучше он больше не сможет найти в ближайшее время, да и к тому же, он сам обещал рассказать «поподробнее». Правда, подробности предстоит выбрать. Юри боится, что своей слабостью оттолкнет столь сильное существо, как Юра — блондин кажется ему едва ли не гордым солдатом! — Я хочу рассказать тебе немного обо мне, — Кацуки заварил себе зеленый чай с клубникой, усаживаясь напротив. Но молча: Плисецкий успел приметить то, что Юри часто говорит о себе как будто о ком-то другом. — Уф… — парень потер лицо, усмехаясь. Это на самом деле еще сложнее, чем кажется. — Я выслушаю, — Юра положил теплую ладонь на ладонь Кацуки, чуть сжав. Парень видит, что тому тоже приходится нелегко трепать свои старые раны, и желает поддержать. Да и самому хочется узнать о Юри больше, и не строить уже свои глупые теории о том, что так покоробило его жизнь! — Не торопись, — Плисецкий кивнул сам себе, погладив чашку с кофе по ободку. Кацуки чуть улыбнулся, сжав ладонь парня в ответ. В груди теплится приятное ощущение какой-то наполненности, полноты, словно в картинку пазла вставили давно утерянную часть, и в случае с Кацуки — это то самое понимание, что постепенно озаряет его мозг и заставляет кровоточить его старые раны. Парень издал непонятный хрюк и встряхнулся. — Мне было шестнадцать, когда я стал брать золото на наших Национальных соревнованиях, — Юри хмурится и поджимает губы. — Я хотел взять четыре золота подряд, и только потом пройти к Гран-При, — Кацуки выдыхает, и чуть улыбается. Взять четыре золота подряд было его мечтой — он оттачивал свои навыки, он даже несколько раз ночевал в Ледовом замке в прямом смысле слова, когда в период межсезонья возвращался домой. Юри думал, что только с таким результатом он имеет право идти выше и дальше. — Потому что думал, что планки ниже быть не может. Пять лет назад было мое последнее выступление, где я… Да что там, черт подери! — резко всплеснул руками Кацуки, нервно усмехаясь. — Я налажал так сильно, что даже комментаторы заткнулись, и перестали описывать то, как смачно я падал на льду. Тогда я, конечно, был намного меньше чем сейчас, но падал я так… Бомбой, — Юри ощущает, как горло стискивает ледяной обруч, не давая пройти горькому кому обратно, к груди. — Я лицом влетел в бордюр, но продолжил выступление. Это был единственный момент с того позорища, которым я хоть как-то, но старался себя утешить. В день соревнований я увидел в новостях, что наша гостиница сгорела, и мама с папой получили ожоги. За неделю до них мне позвонила Мари и сказала, что мой пес умер, подавившись. Это животное было мне так дорого, и я просто не справился с тем, что разом навалилось. Да и… неудачи в личной жизни тоже подкосили, — стыдно признаваться блондину о том, что он до сих пор в свои двадцать пять только целовался. Близости у него не было ни с кем, да и… Не хотелось? Или как описать это душащее тебя ощущение, когда «здраво» оцениваешь свои возможности и свои желания? — Я ничтожество, причем самое настоящее, — горько усмехнувшись, Кацуки понял, что по сути ничего не рассказал, хотя старался в эту пару предложений вложить все, что чувствует. Все. — Тряпка и размазня. После проигрыша я заперся в туалетной кабинке и заплакал, позвонив маме. — Юри всхлипнул, понимая, насколько сейчас глупо и жалко выглядит. Кто перед ним? Подросток, которому скоро будет шестнадцать. А кто перед ним? Двадцатипятилетний тряпка, что плачется в столь хрупкое, но сильное плечико. — Я подвел всех, и вернулся домой ни с чем. Я подвел своего наставника, которого любил как отца, друга, который кстати в прошлом году взял серебро на Гран-При, я подвел Минако, Юко и Такеши, когда вернулся домой, ведь обещал им приехать с третьим золотом, я подвел даже Ви-чана, просто не приехав раньше! А я мог, — Юри сипло вздохнул, заморгав. Он без очков, так что слезы застилали итак мало что видящие глаза. Силуэт Юры был размыт подступившей влагой, коя вскоре стала ласкать щечки, скатываясь на подбородке. Кацуки даже не старается вытереть с щек слезы — это бесполезно, ведь он уже «начал». Он не умел плакать громко — поджав губы, Юри стиснул свою шею, стараясь глушить это, но не получается — все, что теплилось внутри уже почти пять лет вырывается наружу, и делает невероятно больно. Все, что он так хотел скрыть и спрятать от себя вылезло вновь, много и разом! Это не страдание, с которым жил Плисецкий. Это не то стенание, которое рвалось из груди Юры каждую одинокую минуту. Кацуки откровенно жалел себя, и одновременно принижал, не понимая, что сам же роет себе яму. Плисецкий не был мудрым. Он никогда не отличался тактичностью, сообразительностью. Юноша был обычным подростком, впереди которого идут чувства, но вид настолько разбитого японца заставил его подумать и взглянуть глубже, чем есть. Проницательность Плисецкий приобрел на льду, когда рассматривал своих соперников. Он высчитывал их слабые стороны, стараясь давить на них, а сильные — высмеивать тем, что делает он лучше, а не они сами. Юра размышлял как боец, однако, сейчас его мысли крайне безобидны, но не менее жесткие. — Не плачь, — Плисецкий встал и подошел поближе к Кацуки, мягко обнимая его за шею. Такой жест ошеломил Кацуки настолько, что он сперва не понял, что от него требует Юрио, но не успел среагировать — парень поддался к его теплым объятьям, уже не в силах держать себя в руках. Разревевшись, как настоящий сопляк, Юри проклинал все на свете, и себя не в последнюю очередь. Блондин чувствует, как футболка в районе плеча становится влажной то ли от тяжелого дыхания Юри, то ли от того, что его слезы обжигают кожу русского. — Нет, не так. Поплачь, — парень улыбнулся и кивнул сам себе, гладя того по голове. Кому как не ему знать, что слезы порою облегчают душу? — И пойдем к тебе в комнату. Я тебя уложу в кровать, и ты никуда не пойдешь. Твои сопляки не сдохнут, если ты один раз объявишь внезапный выходной. Юрий не очень любил маленьких детей, и относился к ним с брезгливостью, отчего его речи могут казаться крайне грубыми и даже злостными, хотя злости он не испытывает. Единственное, что сейчас тревожит его душу — так это Юри, которого таки удалось уложить спать. Парень вскоре уснул, и Юрио аккуратно удалился из спальни, постаравшись забыть об этой излишне нежной ночи. Плисецкий полюбил Кацуки как родную душу, как семью, которой так иногда не хватает. Блондин сел на диван и взял планшет с закрепленной бумагой. На бедро он положил себе телефон, в котором набрал самый простой запрос, который мог бы быть в их положении. Устроившись поудобнее, Юра, размашистым почерком стал списывать с сайтов отдельные статьи в виде конспекта, какие-то таблички, «графики».  — Котлетка, — умиленно проговорил парень, все же окончательно выплакав последние, пусть и счастливые слезы. — Мне же совсем нечем тебе отплатить, — Кацуки делает для него слишком много, даже чересчур, а тут на тебе, еще и мороженое. Вроде мелочь… — Ну, это ты пока так считаешь, — Кацудон хохотнул и снова обнял парня, правда, за плечо. — Так что, тигренок, не рычи, а пойдем съедим по порции мороженого. Как раз напротив гостиницы есть такое хорошее кафе!.. — Я буду думать, что тогда ты говорил именно об этом, — внезапно сошедшее озарение заставило Юру нервно усмехнуться. Плисецкий действует в своем «стиле» — все решает лишь один порыв, и если тогда, два месяца назад в России он сгоряча хотел улететь, и почти достал билеты, — как ему казалось, — его остановили лишь свои сомнения, то сейчас он чересчур привязался к Юри и желает его больше, чем просто «подбодрить». И наверное, в этот раз его «помощь» не будет ограничиваться лишь «подай да принеси».