Advienne que pourra!

В один день Юри обнаружил, что в их доме нет ни крошки мучного и ни грамма сладостей. Совсем. — Ам… Юра, а где?.. — Кацуки был сильно удивлен. Парень, конечно, знает о прожорливости блондина, но чтобы в таком количестве!.. Вся хлебница была пуста, не было даже крошек. Зато у окна сидели птицы, в импровизированной картонной «кормушке». — Птичкам тоже хочется кушать, — нарочито по-детски ответил Плисецкий, а потом, даже немного гаденько хихикнув, положил теплую ладонь на выпирающее пузо японца. — С этого дня ты — на диете, а я — твой… тренер, — Юра не знал, как правильно это сказать. Для «наставника» он слишком молод, да и звучит это слишком пафосно. Так что пресловутое «coach» самое то, хотя на это слово у парня, возможно, будет аллергия. — Я думал над тем, что ты мне рассказал и… И я понял, какой ты дебил. Кацуки нервно хихикнул. — Справедливо, — суховато отозвавшись, японец улыбнулся еще шире, отойдя от удивленного такой реакцией Юры. — А если серьезно, Юрио, что такое? — если Плисецкий смеха ради решил скормить достаточно много «денег» пусть и в виде хлеба и так далее — то это плохая шутка. — Я не шучу, Юри, — Юра прищурился и выпрямил спину, скрестив на груди руки. — Ты действительно будешь делать то, что скажу я. С нашего разговора прошло… сколько? С неделю, вроде, — Плисецкий чуть сжал свой аккуратный острый подбородок, растягивая губы в легкой улыбке, — и я поспрашивал у многих, что они думают о том, что сейчас с тобой делается. Ты вообще знаешь, каких мне усилий стоило не набить тебе ebalo, кхм, точнее, лицо, — «исправился» блондин, хотя Юри готов был дать руку на отсечение, что от подмены слов интонация и настроение не изменились, — и просто уложить тебя спать? Ты так рьяно доказывал мне, что я — лучше, чем есть, когда сам тряпка, — русский хмыкнул и задвинул стул, который мешал подойти к Кацудону поближе. — Кроме деда у меня не было никого, — Юри сглотнул, но на удивление держал себя в руках. — А за тобой стоит столько любящих людей, что черт, только за слезы Ю-чан я должен выбить тебе зубы! — Слезы? — Кацуки удивленно распахнул глаза, но предпочел вжаться в стену — бывало, когда Юра ругался на ноутбук, или на то, что там видит, Юри становилось не по себе. Тогда он понял все те шутки американцев по поводу «грубого русского мата», ведь даже из уст такого милого существа, как Юры, звучит это все жутко. — Да. Когда я спросил ее о том, что она думает по поводу твоей «отставки», она расплакалась так, что Такеши готов был меня сожрать прямо там. — Плисецкого передернуло. Этот взгляд был… ужасен! — Она переживает, очень, — Юра потер нос и отступил от него, снова скрестив на груди руки. — Да и к тому же, я посмотрел твои выступление. Прыгаешь ты отвратно, и твои сопляки могут лучше, но твои шаги просто потрясны, — у Юры частая проблема — ритм и шаги, которые он должен выполнить. И именно на них он часто сбивался, портя себе оценку. Но это, так сказать, лично негодование. — Хотя сейчас я удивляюсь, как лед держит тебя, — Плисецкий чуть стиснул складку японца, на животе, хихикнув. — Вообще, мне нравится, что ты такой пухлый, но я устал видеть тебя хмурым и серым. Поэтому я хочу помочь тебе. Кацуки нахмурился, и шлепнул Юру по руке, хмыкая. Парень испытывает сейчас очень противоречивые эмоции — о, ему впору накричать на этого засранца, или вовсе его немного придавить, как раз таки пользуясь весовым превосходством, но в то же самое время в сердце затеплилась надежда, что нежным пламенем растапливает ледяную корочку вокруг. Юри правда закрылся в себе, замкнулся так, что бывало, самому становилось жутко и неприятно от своей меланхолии, коя обнимала его своими костлявыми руками. Но почему-то остатки гордости не позволили Юри показать эту легкую радость, что непонятным блеском нашла отражение в его глазах. — Никогда не думал, что помогать похудеть мне будет пятнадцатилетний червь, — грубовато ответил Кацуки, но кажется, Юру это даже обрадовало. Плисецкий усмехнулся и расправил плечи, с прищуром смотря в глаза Юри. — Давно вынашивал это все, м? — Я же говорю, с неделю. — Плисецкий хмыкнул. — Или нет, больше. Когда ты стал знакомить меня со своим окружением, я стал замечать, что все на тебя смотрят с такой печалью и некой злостью, что мне стало интересно, в чем твоя проблема. И вот, спустя месяц, — или сколько прошло? — я это узнал. И да, от этого мое желание дать тебе в лицо только усилилось. — Ты же такой маленький, как ты дотянешься? — Кацуки ощутил, как сердце кольнуло неприятной правдой. Он видел это. Он видел взгляд Минако, что, кажется, готова была разорвать его, видел взгляд Юко, что выражал такой спектр эмоций, что становилось очень стыдно. Но зачем себе в этом было признаваться, когда можно было просто пойти и лечь спать? Или нет, прийти домой и поплакать какое-то время? Жалуясь невесть кому о том, что ты просто тряпка и лужа? Притом… не предпринимая особых попыток перестать таковым быть. — М, тигренок? — Че?.. Да отстань ты! — Юру легко смутить. Особенно назвав его так ласково. Плисецкий, чей настрой, крайне боевой, превратился в растерянность и непонимание, что-то прорычал и запрокинул назад голову, скинув с макушки руку японца. — Придурок гребанный. — Ты так резко поменялся, — задумчиво протянул Кацуки, хмыкнув. — Я задел тебя, да? — избитый жизнью Юра шел вразрез с тем, что Кацуки видел сейчас. Это… это по-странному приятно, ведь все же это намного лучше, чем выслушивать рев из ванной раньше, и терпеть его пассивность вообще. — Да. Ты задел меня, потому что… Так нельзя. — почему «так нельзя» Юра объяснить не может, по крайней мере, внятно. Он испытывает невероятной силы любовь к своему дедушке, и знает, что вернуться ему можно только к нему. И единственное, чего бы он не простил самому себе — так это его горя. О, Юра не может позволить себе такую роскошь, как расстроить деда! А Юри каждый день причинял боль своим близким, и Юре это… чуждо. — Наша жизнь нам не принадлежит, — Плисецкий вмиг стал серьезным, поджав губы. — И даже если ты когда-нибудь сдохнешь, плакать о себе ты не будешь, будут те, кто тебя любил. А они уже ревут в три ручья, — Юра ткнул в плечо Юри аккуратным пальчиком, заставляя японца даже зашипеть — кажется, Плисецкий давно не стриг ногти. — Я не буду спрашивать, откуда ты это знаешь. — хмыкнув, Кацуки встрепенулся, потупив взгляд. — Так значит, как я должен к тебе обращаться, мини-тренер? — Господин, blyat', — Юра нервно усмехнулся. — Как обычно, конечно. Только теперь ты будешь меня слушать, понял? — Ты всегда произносишь так много ругательств, когда чувствуешь себя лучше? О, у тебя безбожно грязный рот! — Кацуки выдохнул и даже потер уши. Но в глубине души почему-то было… радостно? О, это чувство очень сложно объяснить, и если бы не относительная заторможенность Юри, его можно было бы описать так — «тот момент, когда мир преображается». — Я бы хотел пошутить, но тебе не понравится, — Плисецкий расхохотался, — у нас за такое садят, — осознав всю пошлость предполагаемой шутки, и почему-то будучи уверенным, что она — точно будет смешной, Юра позволил себе так рассмеяться. Чисто, и по-настоящему. — Я понимаю, о чем ты, и это не смешно. В конце концов, я пока что больше, чем ты, и мне не составит труда затащить тебя в ванную и пихнуть тебе в рот кусок мыла, — сквернословие Юри не любит, и сам употреблял бы его редко, если бы не этот блондин. Ведь оказывается, «blyat'» слово очень многофункциональное. Но почему-то Кацуки был счастливее «обычного», и это ощущении он может сравнить, разве что, с каким-то «воскрешением», «восстанием из пепла». Ну, или в его случае, из остатков кацудони и шоколада. И это настроение перенял сам Юра, который начал больше, чем просто улыбаться. Шутки конечно не были пошлыми, больше грубыми, но все равно забавными. Кацуки было трудно свыкнуться с новым «режимом», как и Плисецкому, что привык спать и просыпаться тогда, когда ему хочется. Но оба ощущали себя счастливыми.

***

Их день начинался с пробежки. Каждый день, Юри и Юра вставали к семи утра, чтобы сперва размяться и сделать зарядку. Потом принять все водные процедуры, одеться и пойти пробежаться кружок иной, точнее, крюк — от дома Кацуки до гостиницы его семьи, а оттуда — до замка, и обратно домой по прямой. Да, тяжело было и Юре, что отвык от нагрузки. Еда же в их доме вся, полностью вся стала низкокалорийной, и все чаще в кухне хозяйничал Плисецкий. Ему все равно, что пихать в рот, лишь бы вкусно, а Кацуки еще сложно отказаться от всех вкусностей. Но было радостью то, что можно мармелад. Японец ненавидел его до тех пор, пока после месяца упорных тренировок и диеты эта сладость не попала ему в рот. Кажется, это был эстетический оргазм на языке. К слову, да. Прошел целый месяц с «тренировок» и просто невероятное количество времени с приезда в Японию. Юра даже не стал считать и пересчитывать дни, что он вдали от дома. Плисецкий скучал по дедушке, и часто вспоминал его: Юри как-то попросил рассказать о нем поподробнее, и подросток не смог сдержать ни эмоций, ни поток слез. Успокоившись, Юра даже подзабыл об этом эпизоде, как Юри принес ему одноразовый телефон. Плисецкий был удивлен, так как вживую их не видел. «Позвони и скажи, что ты в порядке, » — вторил ему японец, присаживаясь рядом. Для Юры это было трудно и даже больно услышать голос любимого человека, который подарил ему все, что у него было! Но это не отменяло того, что этим двоим предстояло еще много работы. Как над собой, так друг над другом. Страдания, которыми они оба были окутаны, постепенно сходили на «нет» до такой степени, что Юра спокойно реагирует на всплывшего по телевизору Никифорова, разве что, может бросить какое-то русское ругательство, заставляя японца краснеть. Даже если он не понимал значение ругательства, было все равно стыдно! Кацуки стал замечать, что в нем самом что-то меняется. Разъедающая, словно желчь, душу боль каменела, и будто превращалась в пыль; старые воспоминания до сих пор тревожат его сердце словно что-то, что он до сих пор не сделал, но это ничего. Ведь сейчас Юри прекрасно понимает, о чем именно судьба пытается ему сказать, но еще не время. Не совсем то время, когда он это сделает. Юри постепенно стал чувствовать, что оживает. Это ощущение жизни не передаваемое. В нем есть невероятный коктейль чувств, что одолевают тебя каждую секунду, и ничто не остается без твоего внимания — Кацуки стал замечать, казалось бы, то, что не видел раньше в прямом смысле этого слова. Словно он снял с глаз черно-белую пелену, коя заставляла его не различать ни цвета, ни даже в какой-то мере форм. Это состояние длилось так долго, что Кацуки готов плакать уже сейчас от счастья. И это чувство разделял с ним Юра. Вообще, в последнее время они многое делят «на двоих», и даже такие, казалось бы, сугубо лично-интимные ощущения. Парень вскоре стал понимать, что кажется, «пришел в себя». На нем снова «вырос» этот кокон вульгарности и пошлости, грубости и жесткости, и этого так не хватало! Словно некая защита, что заставляет ощущать себя сильнее и увереннее. Конечно, он уже мало походил на измученного, вшивого кота, которого из сострадания подобрали с улицы и закутали в полотенце. Но самое важное, и самое лучшее, что Юра ощущал за это долгое время, так это недавно проснувшееся в нем желание не просто пойти с Юри на каток и снова покататься там в качестве фотографа. А выбрать наконец-то белые, а не черные коньки. Не эти уродливые, поношенные черные коньки, а белые, светлые, аккуратные коньки.

***

Новый год подкрался незаметно. Что Юра, что Юри просто забыли о том, что этот праздник существует, и вспомнили оба лишь за завтраком, когда по телевизору, который был включен на фоне, какой-то спортканал оповещал о «двадцать седьмом дне рождении Виктора Никифорова». Юра поперхнулся. Кацуки испугался и тут же налил ему стакан воды, подавая мальчишке. — Сегодня ж Рождество! — прокашлявшись, воскликнув Юра, подпирая после кулаком щечку. — Как летит время… — внезапное осознание того, что прошло уже несколько месяцев с того адища, который ему строил «именинник» может даже не специально, накатило и заставило вспомнить об еще одном празднике. — Кацудон, а у вас Новый год празднуют? — М?.. Да, конечно, — парень выдохнул, а после и сам понял эту простую истину. Два месяца Юра жил с ним, и восстанавливался сам, и месяц как они пытаются убрать с него лишний вес. Причем достаточно успешно, и Кацуки самому нравится то, что сейчас выглядит гораздо моложе. — Кстати, праздновать мы будем у родителей, — Юри наколол на вилку кусочки куриной грудки. Из их разговора давно пропало «твои-мои» в отношении родителей: чета Кацуки просто смирилась с тем, что теперь у них есть еще один младший ребенок, и приняли его. Юра старался отплачивать им своей помощью, чем очень умилял даже Мари. — Мы давно не празднуем по всем правилам, но это наша семейная традиция. А ты теперь часть семьи, так что… — Да я не думал даже о том, чтобы отказываться, — буркнул блондин, поправив собранные в хвост волосы. — Я просто спросил это к тому, чтобы… Ну, объяснил ты мне! Как у вас тут все, а то я вообще ничего не знаю об этом. — к стыду, Юра и правда ничего не знал о праздниках в Японии, ведь и у гугла спрашивать бесполезно, и проще спросить у самого японца. Пф. — Не волнуйся об этом, — Юри подавил улыбку умиления, поправив очки. По факту, носит он их в последнее время реже, перейдя на линзы. Как-то Плисецкий сказал, что ему так лучше, а потом и самому Кацуки так показалось. — Я расскажу тебе, а пока давай поедим, а? Я с твоей диетой уже неделю мяса не ел! — Если ты называешь куриную грудку мясом, то ты не пробовал мясо вообще! — хохотнул парень. — Это ж резина, у меня челюсть отваливается уже… Но нет, я доем, потому что если я запретил кушать кацудони тебе, то и сам их есть не буду. — все должно быть честно, не так ли? Да и это прибавляет куража к очередным высотам и успехам, пусть и не совсем в спорте. Но Юри ничего не ответил: парень лишь умиленно наблюдал за тем, как Юра ругает сваренную куриную грудку, заедая ее зеленью и листьями салата. Кажется, жизнь налаживается.

***

В новогоднюю ночь Юра ощущал себя немного тоскливо и одновременно приятно. Видимо, слишком страстный год совсем высосал его, без остатка. Плисецкий сидел на скамье, наблюдая за тем, как какая-то нелепая мелкотня запускает воздушных змеев и что-то напоминающее фонарики. Видимо, выпитое шампанское, так, «в кругу своих можно», отдалось таким самобичеванием. Юра размышлял о том, что произошло в эти четыре месяца. А что произошло? Он открыл свое сердце перед тем, кого искренне боготворил в своей голове. Он отдал его, сердце, или как говорят в Японии «кокоро», а взамен получил какие-то разодранные куски, что долго приживались в месте «склейки».А что было потом? Он медленно топил самого себя в пучине боли и отчаяния. Но выплыл из всей грязи, что засасывала его. И убежал. Убежал куда глядят глаза, и почему-то судьба была благосклонна — он «попал в руки» такому же несчастному идиоту, как и он сам. Такому же израненному самобичеванием идиоту, который не ценит чувств других, в то время как Юра слишком явно выжигает свои собственные, стараясь спрятаться, чтобы «свои» этого не видели. Они похожи, и не только именами. — Я рад, что ты меня нашел, — сипло говорит Плисецкий, склонив к плечу голову. — Да, я услышал, как ты подошел ко мне. — Я не привык к тому, что ты такой чуткий до сих пор, — Кацуки краснеет и смущается от накатившего волнения. Он давно хотел спросить кое-что. Очень важное. — Я принес тебе горячий шоколад, а то холодно… — японец садится рядом на скамью, накинув на их плечи большой плед. — Спасибо, — Юра чуть улыбается. — Ты все это слышал, да? — Плисецкий никак не может отучить себя от привычки говорить с самим собой. Дома он делает это в ванне, тыча аккуратным пальцем в свое отражение. — Да, — кивает брюнет, хмыкнув. Он отпивает свой кофе, причмокнув губами. Без сахара он не такой приятный, но за месяц он привык. — Юра… Что ты сказал себе, когда садился на лайнер? — этот вопрос мучил Юри очень долго. В голове каждого из нас при каком-либо действии зарождается хотя бы ломанная, но все же мысль, мотив или какая-то цель: ведь даже, казалось бы, "бесцельное действие" само по себе имеет под собою основание. — Честно? — Плисецкий прищурился и, посмотрев на Кацуки, усмехнулся. — «Advienne qui pourra», — тихо произнес Юра, хмыкнув. Японцу показалось, что его глаза потускнели. Это, наверное, единственная фраза, которую он запомнил из уст Никифорова, не привязывая к ней печальных ассоциаций. — Что это значит? — брюнет смотрит в свою чашку кофе, поглаживая ободок большим пальцем. Он чувствует, что Юра тоже за этим наблюдает. — «Будь что будет», — отвечает Плисецкий и, хмыкнув, словно подумав над своим действием, мягко положил голову тому на плечо. — Знаешь… Я рад, что ты меня нашел, — вновь повторил Юра, прикрыв глаза. — И я рад, что… Что я тебя нашел, — блондин не был «философом», но все же, он живет внутри каждого из нас. — Не пойми меня сейчас неправильно, — Юра потер уголки глаз двумя пальцами, — я… Я так тебя полюбил, просто как что-то свое, что я не мог больше смотреть на то, как ты губишь себя. — Кацуки вытянул его из этой пучины. Теперь Плисецкий вытянул его из этой пучины. Что теперь?.. — По фильмам и сериалам, теперь ты должен уйти, — словно предугадав мысли блондина, заметил японец, но поджав губы, продолжил: — не делай этого, хорошо?.. Сейчас, — Кацуки не готов расстаться с ним! Юра — что-то, что свалилось на него таким благом, что… Юри не готов это благо отдать назад. — Может… потом, но не сейчас. — Кацуки аккуратно отстранился от парня и положил руку ему на плечо, целуя в макушку. Новогодняя ночь — самая волшебная, и наверное, она и есть то время, когда можно сказать все. — Что, привязался ко мне, м? — усмехнулся Плисецкий, но даже не думая отстраняться от Юри: наоборот, он лишь поближе прижался, стараясь изо всех сил подавить это приятное чувство, что разливается внутри снова, ведь доселе так случалось только один раз. — Blyat', — Юра внезапно отпрянул от японца и встал, пролив немного горячего шоколада на каменную кладку. — suka, — Плисецкий прикусывает губу и пинает дерево. — Что такое, Юра? Что? — брюнет хмурится, откровенно растерявшись: то ли от потока скверных слов, то ли от того, что Юра улыбается, произнося их. Это странно, ведь раньше он так не делал. — Я… я что-то не так сделал? Обидел? — Нет, просто… Просто, — Юра отвернулся, и чуть надавил на грудь слева, продолжая улыбаться: парень искренне пытается подавить это, но не получается! — Черт, Кацуки, — Плисецкий узнает это чувство, что снова буравит ему душу. Словно наркотик оно приятно льется по всему телу, и кажется, оно было и раньше, но мозг не принимал это. А сейчас он услышал от Юри кое-что важное лично ему, и теперь, кажется, оно снова начинает прорастать в нем. — Тебе плохо? — японец встал, обеспокоенно подходя к подростку. Юри обнимает его сзади, за плечо, взяв чашку из рук. — Юра? — Просто замолчи, и ничего не говори, — Плисецкий потер лицо, сжав свой нос. — Я все же вернусь в Россию, — Юра смеется: все снова, будто снова повторяется! — Но не сейчас, и не затем, чтобы остаться там, — Плисецкий немного пьян от шампанского, — хотя, там всего ничего градусов и водка крепче, но не пивший в жизни Юра все же «окосел», но наверное, так даже лучше. — Я хочу, чтобы… а вообще, потом скажу, — Юра вновь рассмеялся и, развернувшись, мягко обнял Юри, почесывая нос о его плотную, уже, грудь. Накаченную, да. — Потому что я хочу, чтобы это был сюрприз для тебя. Если я уеду и вернусь, ты же возьмешь меня обратно? — Я отпущу тебя погулять, кот, — Кацуки хихикнул и обнял его в ответ, словно капризное дитя, — который гуляет там, где ему вздумается, — Юри целует его в светлую макушку и крепко так сжимает, поглаживая по спине: ветер, что внезапно поднялся на радость пускающим змей, не порадовал стоящих здесь, на улице, в одних кофтах. — Я могу звать Хасэцу домом? — прямо спросил Юра, немного сипло и тихо. Этот вопрос… его хотелось задать, чтобы знать точно. Может ли он звать это место домом? Ведь дом там, где тебе тепло, уютно и хорошо. — Мои родители зовут тебя «младшим сыном», а Мари — «младшим братом», — Кацуки отпрянул от Юры и, поджав губы, — Юко считает тебя едва ли не своим собственным сыном, да что там, Минако обожает тебя! — Кацуки все же улыбнулся, тепло так, широко. — Я тебя… обожаю, — как-то неловко признался Юри, ведь этот мальчишка так… так много сделал для него! — И ты еще спрашиваешь, можешь ли ты звать Хасэцу своим домом? Глупый! — парень крепко прижимает его к своей груди, прикрыв глаза. — Ты можешь звать мою семью своей, и это будет правдой. — Ты… ты жук, — парень всхлипывает. — Снова заставил меня плакать… Атата! — Юра пытается отшутиться, но как отшутишься от прилива тепла и счастья? — Я тебя тоже обожаю, Кацудон… И знаешь, если бы ты не сказал мне, что ты фигурист и брал золото, серебро и вообще, что ты так охренительно катаешься, я бы даже подумал, заставлять ли тебя худеть. Мне нравилось лежать у тебя на животе, — Плисецкий хихикает, буквально чувствуя всем телом смущение Юри, — у меня нет глаз на макушке, но ты улыбаешься, я чувствую! — Ты тоже, — хихикнул японец, вновь отпрянув от этого чуда. — Пошли в дом, мама мне голову оторвет, если ты заболеешь. — парень поднимает кружку, что поставил на скамью, и возвращает ее Юре. Тот заливисто смеется и принимает ее, чмокнув Кацуки в щечку. Звучно и по-детски. Но почему-то это не смущает — даже веселит, причем обоих.