Advienne que pourra!

Пока в Японии царила размеренность, в России был хаос. Юрий числится пропавшим без вести уже четыре месяца. Месяц дед не заявлял о его пропаже, зная, где тот находится, последующий месяц Яков пытался сделать это сам, и подключить пришлось даже старого знакомого в пыльных погонах. И вот, уже четыре месяца как он — пропал. Безусловно, были допросы. Допрашивали всех, особенно налегая на Николая Николаевича, чем окончательно довели его до больницы. В следующем, точнее, во втором разговоре со своим мальчиком он скажет ему, что его голос такой хриплый потому что спал, а не потому что на таблетках уже несколько дней. Не обошли и преподавателей, одноклассников, друзей по катку и самого Якова, зацепив еще и Виктора, как «бывшего друга и наставника». Эти идиоты-полицейские оказались идиотами только на первый взгляд, и видимо, последний. Потому что после разговора с очаровательным фигуристом, те почему-то решили, что мужчина и правда знает, где этот подросток, и что с ним. Виктор так убедительно что-то плел про почему-то Казахстан, что те ему поверили, решая правда уточнить у Николая Николаевича, которому после их ухода еще долго описывали рассказанную легенду. Ведь все же, у Юры были родители, что его, так сказать, покинули. И деду ничего не составило труда, как приписать им это возвращение блудного сына. В их слезливую историю поверили, и скандал Якову удалось уладить благодаря тем же «пыльным погонам» друга.

***

Но, почему-то, сердце спокойно билось лишь у Николая Николаевича. Яков рвал и метал, откровенно волнуясь и пугаясь такой привязанности к пропавшему Юре, Лилия пусть и не показывала, но тоже пропускала бокал-другой, топя в вине свою печаль и откровенное бессилие. Особо чувственная Мила и Георгий даже какое-то время винили себя в том, что мальчишка убежал — ведь, по крайней мере, Бабичева, видели эти все дразнилки и прочие «незначительные шутеечки» со всякими голыми мужиками в шкафчике, видели нелестные записки, комментарии в сети на странице Плисецкого. Переживали, казалось, все, кроме самого Виктора. Никифоров и правда ведь не чувствовал себя виноватым. Ни в чем — весть об исчезновении парня испугала и удивила его одновременно, заставляя задуматься о какой-то причастности себя к этой ситуации, но совесть быстро легла спать обратно. Он не виноват в том, что мальчишка — педик, а Россия — не совсем та страна, где таковым быть выгодно. Виктор говорил себе, что он ни в чем не виноват. Ни в том, что как выяснилось от дедушки Юры, парень буквально выстрадал этот несчастный месяц. Ни в том, что Плисецкого загнобили в школе, ни в том, что парень не мог встать на лед из-за сбитых пинками одноклассников ног, ни в том, что подвигнул его на побег. Побить его решили какие-то незнакомые фигуристу идиоты, а сбежать решил сам Юра. Пусть Виктор и поймал себя на мысли, что так виртуозно исчезнуть — просто невероятное умение, это не значит, что он что-то чувствует к Плисецкому. Не значит, что чувствует сожаление, или некий стыд за то, что высказал тогда на камеру, коя донесла его речь до каждого уха смотревшего, а потом змеей стала ползти между ‚знакомыми знакомых‘ каждого посмотревшего. Словно вирусная реклама, сплетни расходятся также быстро. Но впрочем, долго думать, и долго анализировать Виктор не любит, тем более тогда, когда даже в собственной гордыни и своем же хладнокровии можно найти брешь.

***

Виктор был рад, что Яков на него злился. Они не общались уже давно, и Никифоров сперва переживал это, но после того, как Фельцман назвал его очень некрасивыми словами и пообещал разорвать своими же руками его никчемное тело, если Плисецкий не найдется, или он не найдет его сам, переживание как-то ушло. Пришла радость и облегчение — теперь, когда большинство убеждено в том, что ты в чем-то там виноват, проще всего уехать и никому ничего не сказать. Зачем? Тебя и так ненавидят, зачем давать им повод ослабить это чувство? Не то, чтобы Виктору нравилось будить в людях это чувство: оно доказывало то, что он им небезразличен. Ненавистен — значит, о тебе думают. Думают — значит, о тебе говорят. Говорят — значит, о тебе знают, и думать не перестанут. Впрочем, нечто похожее случается с более светлым чувством, с любовью, но этот белокурый педик даже здесь доставил ему проблемы. Причем проблему того, что Никифорову практически не достается чувств и эмоций людей. Все говорят об этом светловолосом беглеце, даже не подозревая, как сим злят фигуриста, что подобно вампиру живет благодаря этим человеческим чувствам. Но Виктор старается не подавать виду: лишь холодно бросая, что малец ему неинтересен, умело скрывая обратное, мужчина испытывает этот самый голод каждой клеточкой своей белоснежной кожи. После того ‚страшного‘ интервью прошло много времени, но Витя думает о нем. Он думает, что было бы, если он не сказал этого? Такие мысли часто пробуждаются в голове и обычных людей, которые, например, сейчас сидят на сиденье перед ним в самолете. Думая о том, ‚что было бы, если бы все было не так‘, человек лишь показывает свою слабость и незнание своих же собственных страхов, которые побуждают нас снова прокручивать эти ‚страшные‘ моменты, словно получая какое-то мазохистское удовольствие, намеренно причиняя себе эту боль, доказывая невесть кому, что тебе все равно, но на самом деле это — не так. Виктор думает о том, что было бы, если бы он не назвал Юру геем в спорте. А также он думает о том, что было бы, если бы не обратил внимание на это нелепое признание. Доставил ли Юра столько же проблем, сколько доставил сейчас? Виктор никогда не был совестливым. Ему ничего не стоило напакостить, и свалить на кого-то другого. Он не был совестливым, но притом умел благодарить, и совсем не имеет понятия до сих пор, что делать с плачущим, или чересчур с разоткровенничавшимся рядом с ним человеком. И быть может, этого ничего не было, не испугавшись тогда Виктор признания блондина. То, что он испытал страх — верно, и естественно. Никифоров сразу подумал том, что было бы главной проблемой — отказ от нелепых предрассудков и попытка, точно неудачная, сформировать все в какой-то непонятный разговор, или же, принятие того, что Виктор отрицает в себе уже много лет. Он был напуган тем, что пришлось бы снова выбирать. И ведь Плисецкий сам того не зная перепугал мужчину, настолько, что тот не смог среагировать не иначе, как агрессией, смешанной с гневным страхом. Но не стоит об этой боли. Виктор очень часто машет перед своим лицом, словно смахивая с носа какую-нибудь мушку. И все равно, что в декабре мух на улицах, и тем более в самолетах, нет.

***

Сперва Виктор хотел лететь к своему давнему другу, что как назло живет в Японии и ведет там свою школу. Стефан всегда удивлял его способностью к японскому, ведь кроме как какого-то ‚обычного‘ приветствия Виктор ничего не может ни выговорить, ни запомнить. Но тому почему-то это удавалось и удается до сих пор, и Никифоров лишь пожимает плечами — он не так часто бывает в Японии, чтобы учить язык этой страны. Но как назло, этот чертов фигурист был в Москве со своим новым подопечным. Все, что тот мог сейчас сделать для внезапно приехавшего Виктора — посоветовать не торопиться и поискать на Кюсю богом забытый городок, название которого он вышлет смс-кой. Мол, источники горячие там хорошие, и еда вкусная. Но это не было нужно Виктору — тому больше нравилась отдаленность городка, и признаться, он сперва даже растерялся, когда по Гугл.Мапс пробил этот чертов город. Действительно, черт знает где! Так что мужчине пришлось, не выходя из аэропорта, общаться с персоналом на тему ‚Как мне туда добраться?‘ и даже не понимая большинства того, что они говорят — дружелюбно улыбаться и кивать, стараясь создать хотя бы видимость того, что он причастен к разговору. Ему повезло, что все же был человек, который владел английским настолько, что смог незадачливому фигуристу объяснить, где находится Хасэцу, и почему туда стоит ехать. Виктор предположил, что этот ‚персонаж‘ если не из тех мест, то точно там бывает, и попросил рассказать подробнее. Никифоров не ошибся — отчего-то, его новый знакомый Мицунари оказался крайне разговорчивым на тему того городка, и даже показал пару личных фото с достопримечательностями. Блондину показалось, что он где-то видел этого разговорчивого японца, но предпочел не думать об этом. Впрочем, это даже оказалось хорошо: сделав пару совместных снимков, — Виктор больше из приличия и этики общения, — Мицунари едва ли не собственноручно проводил незадачливого русского, советуя все же накинуть темный капюшон и надеть темные очки. Цвет волос и глаз Виктора, как и его красивое лицо, привлекают внимание не только персонал транспорта, но и других людей-зевак. Кто-то просто пялится, кто-то — точно узнает, и может поднять некую суматоху, что уставшим пассажирам явно не придется по душе, и некий шквал агрессии будет направлен как на источник шума, так и на ‚источник источника‘.

***

…Когда такого рода пытка была закончена, все, о чем Никифоров мечтал — это душ, мыло и ванна. Фигурист усмехнулся, видя в своем телефоне более десятка пропущенных от Бабичевой, и вытащил сим-карту, сломав ее пополам. Этот кусок пластика все равно слишком дорого обойдется заграницей. Выбросив симку, Виктор спешно купил новую, решая не оповещать об этом ни Милу, ни Гошу, ни вообще кого бы то ни было. Исчезнуть так виртуозно, как сие сделал Плисецкий, ему не удастся из-за своей публичности и некой известности, но попытаться стоит, ибо думать под объективами камер и одновременно расслабляться — не получается. Но это не значит, что он что-то ощущает по отношению к столь проблемному Юре. Виктор привык думать, что стоит обращать мир лишь вокруг себя, и жить станет проще, но ведь всегда идет что-то не так, верно? И наверное, что-то пошло не так в тот момент, когда Никифоров, пораженный умением столь маленького и милого недофигуриста, назвал его ‚чудом‘. Да, Юра был чудом лишь до тех пор, пока Никифоров не ощутил к нему резкую неприязнь и отторжение, ни разу не пожалев о своих словах! Разве что, чуть-чуть, когда его обвинили во всем происходящем, словно именно он вынудил Юру убежать, словно именно он платил этим идиотам-одноклассникам этого голубого за то, чтобы те его притесняли и били. Пф! Это же звучит даже бредово! Или же, Виктор слишком много думает. О том, о чем бы думать он не хотел. Но каждый раз убеждая себя в том, что он этого не делает. Специально не делает.

***

— Ну же, Кацудон, поднажми! — Плисецкий уперся ладонями в острые колени, тяжело дыша. Сейчас весна — благополучно справив ‚День рождения‘ с семьей, если так можно назвать простые посиделки за столом, кои проводятся каждый вечер, Юра стал еще более требователен как к себе, так и к Кацуки. По мнению Юры, да и даже Минако, Юри делает успехи, и к лету точно придет в форму! Конечно, если перестанет вот так вот изображать из себя усталость, ведь в его глазах ярко читается сонливая леность! — Юрио… — вяло отзывается Юри, вскоре добегая по влажной кладке моста до подростка. Пф! На спине Кацуки — такой огромный портфель, что сам Юра легче! А он еще подгонять решил. Брюнет супит нос и садится прямо на камень, вытягивая подрагивающие от бега ноги: подросток и правда не дал ему расслабиться! — Как ты это делаешь? — вопрос является риторическим, но почему-то Плисецкий считает, что обязан на него ответить. — Потому что тебя надо же подбадривать, Котлета, — блондин усмехнулся, сунув руки в карманы толстовки. — А как же твое ‚на земле нельзя сидеть, это неприлично‘? — Отстань, — фырчит японец, и усмехается. И правда: он сам сотню раз ругал Юру за то, что он может взять и сесть прямо посреди тротуара, потому что ‚устал‘, или потому что снова начал капризничать — увы, шестнадцать лет все еще детский возраст, в какой-то мере, — а в итоге сделал тоже самое. Но почему-то Кацуки думается, что от усталости, что дрожью ласкает ноги, ему — можно. — Я устал, — Юри снимает очки и протирает их. — Тебе идут линзы, — немного подумав, проговорил Юра, и выхватил очки из рук растерянного Юри — то ли от смущения, то ли от того, что правда без очков слепой как крот. — Насколько плохо ты видишь, м? Я же надену, да? — Плисецкий не слушает ответа, — а он точно был бы отрицательный! — и надевает себе на нос очки, распахивая глазища. Что кстати в очках кажутся еще больше, чем есть. Или Юри просто правда слишком плохо видит. — Охренеть! — Юру качнуло в сторону, и тот поспешно снимает эти лупы, удивленно крутя их в руках. — Ты так плохо без них видишь? — Нет, я ношу их для красоты, — фырчит Кацуки и потирает глаза. Очки позволяют не только видеть, но и скрывать лицо, подобно той челке, кою Плисецкий кстати нарочито укладывает так, чтобы скрыть часть лица. — Конечно я плохо вижу, Юрио, — японец никогда не любил комментариев по поводу своих глаз: из-за зрения он не мог заниматься балетом до тех пор, пока Минако не предложила ему носить очки на цепочке — чтобы не падали на пол. — Мы с тобой живем так долго, а я не знал, что у тебя такое… нехорошее зрение, — задумчиво проговорил Юра, все еще крутя очки в руках. В мозг закралась неприятная мысль о том, что кажется, он очень невнимателен к своему Кацудону, что окутывает его сердце теплом и уютом каждый раз, стоит ему просто даже заворчать. — Извини? — Извини? — повторил Юри, удивленно вскинув брови. — За что? — Кацуки надел очки обратно, все еще считая, что понять ‚загадочную русскую душу‘ ему просто не дано. — Неважно, — отмахнулся блондин, и усмехнулся, нервно так. — Поднимайся давай, застудишь задницу же, — несмотря на то, что наледь и все прочее уже спали, даже луж практически не осталось, земля, асфальт и тем более камень еще не прогрелись солнцем, чтобы на них сидеть. — Ну, че смотришь, вставай! — Не рычи, тигренок, — Кацуки поднимается и подавляет улыбку, что мягко ползет по лицу каждый раз, стоит ему смутить Плисецкого. Тот каждый раз будто выпадает из своего настроения, стоит Юри так мягко его назвать. Впрочем, Юри знал это давно и давно этим пользуется, назло блондину, что начинает едва ли не пищать от возмущения. А теперь к его возмущениям добавилась еще фраза, мол, ‚я не ребенок, чтобы ты меня так называл!‘ Конечно, не ребенок. Дети же не пищат от подаренной толстовки с огромным амурским тигром на спине, и не таскают ее уже несколько дней, снимая лишь для стирки. Правда же?

***

— Ваш номер, — Тошия вложил в красивую мужскую ладонь небольшой ключ, к которому был прикреплен номерок, — уже готов. Это ваш ключ, на случай потери у нас есть запасной, но вам придется заплатить за утерю. — Конечно, — отвечает привлекательный гость, мягко улыбаясь. — Это прямо и налево, да? — уточнив местоположение своего номера, заселившийся Виктор подписывает какую-то бумажку, и везет за собой чемоданчик на колесиках. Внутри по сути и нет ничего для долгого проживания, так, лишь на четыре, может, пять дней. Если это гиблое место придется ему по душе: пока он искал эту чертову гостиницу, которая во всем городе работает едва ли не одна из нескольких, он практически не увидел людей на улицах. Или же, Виктор просто привык к шумным городам, где народ снует туда-сюда, словно ветер. Номер показался ему слишком маленьким, ибо практически всю его площадь занимала постель. Хмыкнув, он бросил на нее свой багаж, принимаясь раздеваться. Он устал от этих слоев одежды, да и ему на глаза попался странный зеленый халат, который кажется, дарили ему когда-то фанаты из Японии. Точнее, похожий, только цвета другого. — Налезешь на меня? — спросил фигурист у юкаты, что оказалась ему в итоге немного велика в плечах. Виктор не был слишком тощим, или слишком худым, но и в плечах широк тоже ‚не получился‘, так что видимо стандартные мужские ‚халаты‘ ему будут порядком великоваты. — Н-да, — Никифоров качнул головой и покрутился, привыкая к приятной ткани на обнаженной коже. Приятная ткань. Легкая, такая. Конечно, в такой не походишь сейчас на улице, но в гостинице — вполне, тем более, он уже приметил пару, что выходила из номеров в столовую в чем-то похожем. Или же, у Виктора очень плохо с различием японской одежды.

***

После изнурительной тренировки на льду, — а Юра позволил Юри кататься буквально неделю назад, — даже Плисецкий выл в раздевалке. Ноги нещадно гудели, и не только потому, что была большая нагрузка: Юра просто шлепнулся, не докрутив очередной прыжок. И тогда ругаться начал Юри, попутно поднимая мини-фигуриста, унося за пределы катка, чтобы рассмотреть, все ли в порядке и воет ли этот тигренок от шока. Пф. Кацуки несколько изменился, за все то время, что они живут вместе. Юко не раз отмечала даже Минако, что Кацуки стал более ответственным, и явно решал многие проблемы сам. Танцовщица предпочитала отшучиваться, мол, за найденыша нужно отвечать подобравшему, и именно это стало причиной резкого взросления некогда романтичного и мягкого японца, потонувшего в своей депрессии. — Я испугался, — внезапно произнес Плисецкий, взяв Кацуки за запястья. — Ты же не отдашь меня? — Юра не знал, как это сказать на английском. Его знания пусть и улучшились, намного, и он практически свободно им владел, ему еще сложно формулировать свои мысли. — Не отдам, — Кацуки подтверждает это слишком быстро, хмурясь. — Чего ты испугался? — Юри привык к тому, что у блондина случаются приступы панических атак — это вполне предсказуемое явление. Впрочем, переживать от сего меньше оба парня не могут. Юрио боится, что приступ охватит его в одиночестве, а Юри боится, что приступы станут чаще и его не будет рядом. — Вновь?.. — Не знаю… На меня накатило, что-то, — Плисецкий потер глаза и что-то пробурчал, выгибая спину. Блондин коснулся макушкой скамьи, и его футболка чуть приподнялась, налезая на подбородок. Парень выдыхает и тут же пищит, дернув обеими ножками. — Прости-прости! — Кацуки резко одернул указательный палец, коим ткнул подростка в немного оголенный живот. Почему-то, захотелось: Плисецкий нередко выгибается в такие позы, сравнимые лишь с теми, кои выдает котенок, показывая свое пузо, или же, хомячок. — Я… Не знаю, но мне захотелось так сделать, — японец старается скрыть за сведенными к переносице бровями легкий всплеск умиления — Юра так забавно на это среагировал! И не скажешь, что этот сквернословный, вредный подросток может издавать милые звуки. — Придурок, — фыркнул Плисецкий и посмотрел на свои ноги. А точнее, на коньки — белые такие, красивые. Ну и что, что девичьи — он же не виноват, что его размера белых мужских не нашлось! — Это… развяжи меня, а? — А лезвие тебе не поцеловать? — ворчит Кацуки, скрестив руки на груди. — Ты только что назвал меня ‚придурком‘, и просишь меня развязать себе шнурки? — Да, — просто ответил Юра, и с плохо скрываемой улыбкой посмотрел на японца. Не то, чтобы Плисецкий пытался им манипулировать: если по началу он допускал такой вариант, то сейчас он давно понял, что все пошло по одному причинному месту. Все. — Я избаловал тебя, — выдыхает Юри и развязывает ему шнурки, тут же хмурясь. — Ты что, совсем что ли мозг потерял?! Кто же так затягивает! — Юра привык затягивать как можно сильнее, чтобы полностью чувствовать коньки как свои собственные стопы. Это он подсмотрел у Виктора, когда-то. Просто приглядевшись, с какой силой он стискивает шнурки и тянет на себя, невзирая на ворчание Якова. — Извини, Котлетка, — пожал плечами парень и усмехнулся, наблюдая за тем, как быстро ловкие пальцы Кацуки расплетают несколько узлов-бантиков, а потом и ослабляют шнурки. — Я так привык. Или ты что, собираешься мне уже и шнурки завязывать? — Если надо, буду, — брюнет поднимает на него решительный взгляд, сталкивает с изумленным изумрудом глаз русского. — Что ты так на меня смотришь? Ты, вообще-то, под моей ответственностью, — о, Кацуки практически все свои действия этим оправдывает! И Юра бы к этому привык, если бы это не было так приятно. — Да-да, — закатив глаза, блондин что-то проворчал, но Кацуки почему-то думается, что тот явно его передразнивает. Но в следующий момент стонет, неприлично громко и дергает ногой, коленом ударяя Кацуки по лицу. — А-ай! Юри! — Юрио, черт… — японец прикладывает ладонь к ушибленному подбородку и фырчит. — Я всего лишь потрогал твою стопу, чтобы убедиться, что она не онемела! Черт… — острое колено Юры метко и верно, словно специально, ударило в подбородок до щелчка челюсти. — Спасибо, что хоть не вывих… — Нечего лапать меня, извращенец, — Юра хмыкнул и, как-то виновато почесав светлый затылок, неловко погладил Кацуки по голове. Ну, конечно же, чтобы привлечь внимание! — Тебе очень больно? Может, попросить Юко-сан принести лед? — Все нормально, — брюнет смутился от касания блондина, — пройдет. Бери свои кроссовки, — несколько осуждающе бросил брюнет, хмыкая — нет, ну кто весною в тонких кроссовках шляется?! — И пойдем домой. — Стой, — ворчит Плисецкий, и встает, дернув Кацуки за руку. Японец все еще потирал ушибленный подбородок. — Давай пойдем пешком? И это, можно я сегодня зайду в магазин? — Нда? — неуверенно кивнул Кацуки, хмыкая. — Я тебе смс-ку отправлю, со списком. И транскрипцией, чтобы ты если что все правильно сказал, ладно? — Ага!

***

Как-то, в январе Кацуки задумался о том, что нужно проводить вечера с пользой, и предложил Юре подтянуть не только английский, но и попробовать учить японский. На тот момент он жил в Японии уже почти что четыре месяца, и кроме как ‚аригато‘ и названия японской анимации для взрослых не знал. Точно также, как и Кацуки не знал по-русски ничего, кроме как ‚Наташа‘ и ‚спасибо‘. Это было комично, конечно, слушать как Юра пытается повторить звуки из уст Юри, но зато продуктивно. И с тех пор они решили, что по нечетным дням они занимаются японским, а по четным — русским, а в воскресенье пробуют использовать максимум знаний этого языка для общения между собой. Не всегда это было успешно, но через несколько месяцев, фрукты к своему Дню рождения Юра покупал сам, и невероятно гордился этими яблочками, бананами и апельсинами в своей корзинке! Юра по-детски хвастал и показывал эту свою гордость направо и налево, в то время как Юри лишь умилялся этому, ощущая нежное тепло каждый раз, стоило Плисецкому вальяжно так подойти к кассе и пробить очередную покупку. Это правда, не совсем то чувство, что испытывают родители за успехи своего чада, что-то более нежное и трепетное, но итак сойдет. Уже глубоким вечером Юри ждал своего русского тезку у магазина, куда тот зашел. Парня не было почти полчаса, и Кацуки даже начал замерзать, и думать, что тот просто потерялся, как вскоре ‚пропажа‘ оказалась найдена. Юра, гордо несший целый пакет покупок, помимо нужного нес еще и небольшую коробочку свежих ягод. Юри раньше часто тут покупал клубнику и малину, пока конечно, не испортилось лет пять назад настроение. А потом как-то забылось. — Все взял? — с нескрываемой улыбкой спросил Кацуки, глядя на гордого тигренка. — Давай сюда, — Кацуки берет пакет, достаточно увесистый, и чуть припускает медицинскую маску, что носил на улице. — Ага, — гордо произнес Юра и чуть улыбнулся. Именно улыбнулся — Кацуки до сих пор не понимает, как тому удается ‚улыбаться как улыбаться‘ и ‚улыбаться как скалиться‘. — И еще… Это, я тут тебе черники взял, — Плисецкий хмыкает, и кажется, его кончик носа краснеет не совсем из-за ветра. — Она типа там, зрение, хорошо делает… Короче, сегодня ты будешь есть ее. Вот. И завтра тоже, на завтрак. И вообще ты будешь кушать ее каждый день, потому что меня не устраивает то, что ты как крот слепой. — Юра фырчит, ворчит, и пытается придать себе максимальный вид бесстрастия и вообще, что он делает это лишь потому, что так надо, но это получается плохо. Или же, Кацуки уже слишком хорошо знает этого тигренка, что так смущенно держит в руках коробочку с черникой. — Спасибо, Юрио, — японец улыбается, — тебе нравится ходить в магазин, да? — Юри не хочет смущать его еще больше, и посему решает перевести тему. Да и… что уж тут скрыть — ему приятна такая забота вечно рычащего противного блондина. Ведь тот на самом деле грубит и рычит как раз таки потому, что по-другому не умеет выражать свои чувства! — Да, нравится! — отозвался Юрио, кажется, ‚выдохнув‘. Плисецкий чуть сжал рукав Юри, постепенно начиная расслабляться и совсем высказывать все свои чувства, эмоции и вообще, что он испытывает от похода в магазин в незнакомой ему стране! Юре приятно, что у него что-то получается, и как любой подросток он цепляется именно за это.

***

— Мам, мы пришли! — Кацуки машет Хироко, что стояла за стойкой администратора. Парень улыбается и вскоре отдает Юре пакет с продуктами, — в основном, ничего необычного там не было, — что с гордостью несет его японке. Та дарит ему свою легкую, любящую улыбку и треплет блондина по светлым волосам, веля нести это все в кухню. С видом солдата, которому поручили очень, очень важное задание, Плисецкий идет привычной дорогой в кухню, таща за собой свою важнейшую ношу. Обменявшись с Юри парой фраз, так, связанных с гостиницей, женщина ушла в столовую, а Юри прошел следом за блондином, правда с целью помыть чернику. Не то, чтобы он ее очень любил, даже нет, не так. Он вообще не любил чернику, и терпеть не мог черничный сироп, но раз Юрио… Кацуки иногда делает слишком много, говоря себе ‚это же Юрио сделал, взял, купил, позаботился и так далее‘. Мальчишка ‚заботился‘ о своем японце, притом не удосужившись даже спросить, как это делать. Этот эгоизм Плисецкого был понятен еще с первых недель совместной жизни, но почему-то Кацуки не находил в этом ничего плохого. Уж лучше так, чем простое сидение на чужой шее. — Нет, Юри, мы не нарушим наш режим питания, — фырчит Плисецкий, видя, как голодно-влюбленно Юри смотрит на кусочки свинины, что дожидаются своего часа на уже разгоряченной сковороде. — Мне тоже невероятно хочется снова поесть кацудони мамы, но он такой… тяжелый и калорийный, что нет, — Юри здраво понимал, что по сути ничего такого страшного не случится от того, что они один раз дадут себе волю, но Юра так не привык. Если уж и держаться чего-то, то основательно и по всем правилам! Юри предпочел не обращать внимание на фразу Юры и просто помыв чернику, переложил ее в небольшую миску. — Будешь? — предлагает японец, взяв в рот пару ягодок. Вообще, сидя на диете, особо-то много не поешь, и не особо вкусно, так что любая сладость, оказывается, приятная и вкусная. Даже если это нелюбимая черника. — Угу, — кивнув, Юра зевнул и взял в ладошку несколько ягодок. Он тоже не был особым фанатом черники, но Яков постоянно твердил, что спортсмену, и тем более фигуристу, необходимо хорошо видеть, так что она была частым перекусом на катке. Блондин грыз ее как семечки, чем заставил Юри немного приглядеться к этому. Вот, одну ягодку Плисецкий зажимает между подушечками пальцев. Подносит к губам, касается ее кончиком языка, прикусывает кожицу зубами и давит на мякоть, причмокивая: сладко ли, или же, кислая попалась. Немного скривившись от кислинки, парень проталкивает ягоду в рот, касаясь губами подушечки пальца и ноготка. Юри сглотнул. — Извращенец, перестань так пялиться, — усмехнулся Плисецкий, заметив эту пристальность. — Че смотришь-то? — Ничего, — Юри хмыкнул и взял ягодку, предпочитая теперь боле не наблюдать за тем, как это же самое действие производит Юра. Вообще больше теперь не наблюдать. Совсем. — Идите в столовую, голубки, — Мари усмехнулась, похлопав парней по плечам. — Я сейчас вам чай принесу, — ужинали эти двое либо чаем, с яблоками, либо кефиром, чтобы просто не нагружать желудки. Плисецкий на фоне своего нервного срыва посадил себе пищеварение настолько, что уступить ему может только больной желудок Кацуки. В общем, даже здесь они нашли такое, собственно, сходство. Мари подошла настолько внезапно, что Юра просто поперхнулся ягодками, кои набрал в рот словно хомяк. Девушка ушла, оставляя кашляющего Плисецкого на плечи Юри, что сперва растерялся, а потом чуть надавил на шею Юры, поднеся тому ко рту ладонь. — Плюй, Юрио, — Кацуки хлопает его по спине, меж лопаток, и даже не кривится, когда ощущает, как что-то, что когда-то было ягодами вперемешку со слюной оказалось у него в руке. Кацуки достал из кармана кофты медицинскую маску, которую собирался выбросить, и вытер ею руку, ‚замотав‘ туда всю ту кашицу. — Что такое? — Тебе… не противно? — Юрио стал напоминать рака. Он покраснел до кончиков ушей, видя эту невозмутимость японца. Вазочку с ягодами Юри все равно оставил на стойке администратора, к коей они вышли с кухни. — Значит, то, что ты сморкался мне в ладонь — это не противно, а как ягоды, пусть и в слюне, сплюнуть в ладонь — так противно? — Кацуки хихикнул, видя, как Плисецкий совсем растерялся. Мальчишке как-то раз все же удалось простудиться повторно, и на этот раз пластыри на лбу не сильно помогали: приходилось лечить и насморк. В первый день Юри особо и не успел понять, что Плисецкий заболел, и стало это совсем явным тогда, когда тот чихнул так, что вся слизь из носа стала течь к губам. И как тут не заставить высморкаться себе в пальцы? Даже несмотря на то, что рядом стояли салфетки и вообще они сидели в кухне. Пф. — Чертов засранец, Юри! Ты меня смущаешь! — Юрио бьет его в плечо кулачком, слабо так, особо не понимая, как реагировать. — Брось, Юрио, ты мне совсем не противен, — Кацуки обнимает его, за плечи, гладя по затылку ладонью. Ну, не той, кою пришлось вытирать маской. — И люди иногда делают вещи куда противнее, — японец ощутил, как к щекам прильнул румянец. Может, он и был невинен еще, это не значит, что у него нет доступа в Сеть. — Пойдем чай пить, — сопит Юрио, обнимая Кацуки в ответ. Плисецкий, чье сердце и вовсе пропустило удар от таких трепетных объятий и таких слов, смутился донельзя и по привычке решил развеять повисшую меж ними приятную неловкость. Блондин отпрянул от Юри и подал тому обратно чернику, правда, решая, что сегодня ему хватит. Ягод, кхм. Минако ворвалась в их личное пространство также внезапно, как и внезапно нос Юри резанул не слабый запах вина. Или перегара, кому как нравится. — Он там! Юри! Он там! Он сам, там! Живой! Юри! — вопила танцовщица, дергая Плисецкого за руки, притом уперто смотря на японца. — Кто? — догадывается спросить Юри через время, пока пытался разобрать несвязное восторженное бормотание наставницы. — Кто там? Кацуки растерянно смотрит в вишневые глаза Минако, что улыбается и дергает Юрио до тех пор, пока тот не вздрагивает и резко не выдергивает болящие от тряски конечности. — Юра? — Виктор изумленно поднимает взгляд на блондина. Мужчина, знатно очаровавший Минако не только как фигурист, поднялся с насиженного места и пошел на ее нетрезвый голос, как заметил эти светлые волосы и изумленно-испуганные изумрудные глаза. — Юра! Кажется, в этот момент Юра ощутил, что сердце упало в пятки, а рот и вовсе иссох. Губы словно покрылись каменной корочкой, не давая возможности даже попытаться открыть рот и что-то сказать, а горло резко стиснули холодные и красивые руки страха, что обуял подростка с такой силой, что ноги просто онемели. Минако отпрянула от Кацуки, или же, отшатнулась от вежливого толчка, непонимающе смотря на фигуриста. Виктор, что вновь светился своей дежурной улыбкой раскинул руки, в приглашающем жесте для объятий, смотря на остолбеневшего Юру. Воздух стал накаляться. Но Виктору словно было все равно. Мужчина лишь остановился, не подходя ближе к перепуганному блондину. — Хэ-эй, — тянет он в своей привычной манере, чуть улыбаясь, обнажая красивые ровные зубы. — Юра, спокойно. Я не хочу тебя пугать, — Виктор выставил ладони вперед, словно показывая, что в руках у него ничего нет, и нанести даже малейший вред он не сможет. Юри впервые увидел своего кумира, точнее, бывшего кумира, вживую, и кажется теперь понял, почему Юра как-то признался, что немного побаивается его. Перед сном Плисецкий сказал ему, что стал немного побаиваться Виктора тогда, как ‚признался‘. Точнее, после — когда эта влюбленная пелена спала, Юре удалось увидеть за ней нечто другое, иное, что Виктор предпочитает скрывать под маской великодушия и бесконечной человечности. Это лицо — самое красивое, но и одновременно самое отвратительное, что Юри видел. Этот чистый, небесный цвет глаз выглядел потрясающе, и пошло-вульгарно одновременно; скулы изящно острые, аристократичны, но напоминали лишь скулы старухи в темном одеянии; эти губы были восхитительно нежными, но такими шершавыми, стоило подольше задержать на них взгляд. Оголенная белоснежная улыбка — о, как же она походила на улыбку глянцевых моделей! И одновременно на звериный оскал. Виктор — красив и страшен одновременно. Его красота отдает пугающей идеальностью, его взгляд полон безразличием, его улыбка полна бесстрастия, его кожа — без изъяна, как у античных статуй. Он слишком идеален, чтобы быть живым, и одновременно слишком ужасен, чтобы быть мертвым. — Отойдите, — сипло просит Юри, выставляя меж русскими руку. Брюнет не выглядит ‚защитником‘ — измученный тренировкой, уставший и такой домашний Кацуки совсем не вязался с образом ‚рыцаря в доспехах‘, но зачем тебе доспехи, если позади твоего плеча трясущийся, будто котенок, подросток? — Вы его пугаете, прочь, — фыркает японец, поджав губы. — Минако, нам пора, до завтра, — коротко прощаясь с хмельной танцовщицей, Юри подхватывает испуганного донельзя Плисецкого под бедра, второй рукой закрывая ему глаза, словно канарейке. Но это всегда помогает — даже при кошмарном сне, стоит Юре ощутить эту теплую, пропахшую лимоном и лавандой от шампуня руку, прикоснуться к его глазам, лицу — появлялась нежная и теплая пелена, и это божественное ощущение безопасности. — Кто этот японец? — как-то даже брезгливо выплюнул Виктор, хмурясь. — М? — он вопросительно посмотрел на не менее удивленную Минако, но кажется, она настолько переполнена алкоголем и чувством, что ее лица коснулось Божество в виде Никифорова, что ничего внятного Виктор не получит в ответ из ее уст.

***

‚Не отдавай меня ему,‘ — единственное, что прошептал Юрио в тот вечер на ухо своему японцу. Юра напуган. Его глаза полны испуга и одновременно некого гнева. Парень не был готов к такого рода встрече. Да что уж там — Плисецкий даже не думал, что увидит его снова, да еще и в таком безопасном месте!.. Блондин был растерян и будто потерян в пространстве. Не отдавай меня ему. Эта фраза отдалась эхом в голове Кацуки, что отнес подрагивающего Плисецкого в свою комнату, закрыв дверь на замок изнутри. Она отдавалась эхом даже тогда, когда Кацуки покачивал его, словно совсем ребенка, что-то шептал, прося хотя бы попытаться уснуть. Юри никогда так долго не держал Юру на руках — подросток был достаточно тяжелым, но несмотря на онемевшие от тяжести руки, Кацуки лишь подхватывал его под колени и лопатки, так как обхватить его как дитя или домашнего питомца просто не получается из-за размеров, садился на кровать и снова покачивался, из стороны в сторону. Да, Кацуки совсем не обязан это делать. И наверное, он очень избаловал Юру, что просто мертвой хваткой вцепился ему в плечи. Юри терпит, и очень хочет, чтобы не осталось маленьких синячков: пальцы Юры тонкие, красивые, чем-то напоминают пальцы музыканта. И притом очень сильные. — Я не отдам тебя, — они еще успеют поговорить. Как с Юрой, так и с Виктором. Плисецкий так доверчиво к нему прижимается, тычась хлюпающим носом в грудь, что японец не может не пообещать ему этого. Кацуки обнимает его крепче, гладит по голове и обещает, что все будет хорошо. И он сам в это верит, ведь он правда не собирается отдавать это чудо кому-то еще. Тем более, такому монстру, как Виктор. — Я же ответственен за тебя, — усмехается Юри через какое-то время, и целует мальчишку в лоб, ловя себя на мысли, что засыпать с этим тигренком в обнимку не так уж и плохо. Да и вообще с кем-то спать достаточно приятно, несмотря на вынудившие их обстоятельства. Плисецкий упрямо сует ему ногу между бедер, словно желая быть уверенным, что Кацуки не просто никуда не уйдет, так еще и его не отпустит. И Юри ничего не остается, как натянуть на них покрывало, чтобы не мерзли ноги, и покрепче сжать тонкую ножку парня, снова закрывая ему глаза ладонью, будто нежной птице.