Advienne que pourra!

— Скажи мне это еще раз, — жаркий шепот обжигает аккуратное ушко Минако, заставляя краснеть еще пуще, чем есть: — давай же, моя хорошая, — аккуратная рука блондина скользит по ее красивой фигуре вниз, оглаживая привлекательные формы. Женское тело трепещет, растворяясь в этой сладкой неге прелюдии. — Ах… Я восхищена, тобой, — с неким опозданием уточняет шатенка, закатывая глаза. Она словно кожей чувствует недовольство мужчины, и через силу вновь устремляет свой взор в эти красивейшие, светлые голубые глаза. — Ты потрясающий, — аккуратные руки танцовщицы нежно обнимают это сильное мужское тело, и чуть взвизгивает, ощущая, как сильно Виктор сжал ее волосы, запустив в них добрую пятерню. — Расслабься, моя милая, — сладкий шепот усыпляет бдительность и без того хмельной красавицы, заставляя полностью отдаться ему, без остатка. Совершенно. Она ощущает, как между бедер скользит его ладонь, мягко оглаживая внутреннюю сторону; худощавые, но аристократично ровные пальцы касаются столь интимной точки, и она слышит, сквозь собственное тяжелое дыхание звук рвущейся пластиковой упаковки, а после ее ноздри, чуть расширенные, улавливают сливочный запах интимной смазки из красноватого тюбика.

***

Виктор был доволен. Минако была шикарной любовницей вплоть до последнего мгновения их соития в едином танце любви, как она это назвала. Мужчина не был таким романтиком, но разочаровать эту красавицу ему не хочется, и пришлось согласиться с этим дешевым названием жаркого и действительно хорошего секса с такой женщиной. Виктору было интересно, старше ли она его, ибо ее тело восхитительно гибко и молодо, упруго, что мужчина искренне не мог устоять против ее женственных, нежных форм. Барышня, видимо, было пьяна намного больше, чем ему казалось в первые минуты очаровывания, ибо она сразу же отключилась, стоило ей какое-то время отлежаться после яркого оргазма. Никифоров умел доставлять женщинам удовольствие, и такая редкость — удовольствие в ответ! Фигурист сладко потянулся, подобно коту, и поднялся с постели, направляясь в душевую. Странно, но они тут были. Вода ласкала его тело своими жаркими, горячими струями. Лицо опаляла даже чересчур горячая вода, доставляя боль глазам сквозь тонкие веки; губы и щеки вмиг покраснели, как и плечи мужчины, что были украшены царапинами и где-то даже сочным таким, «от души» укусом. Виктору было неприятно, и даже больно смывать с себя всю эту приятнейшую грязь, ведь любовные раны щиплет, словно к ним касается тонкая леска, и неприятно по ним скользит. Блондин супит нос и кусает и без того истерзанные страстными укусами-поцелуями губы, чувствуя это пощипывание, но по понятным причинам, пока что бесполезно с ними что-либо делать. Да и признаться, незачем. После душа, откуда Виктор вышел с небывалым облегчением, мужчина порядком заплутал. Ю-топия не была прямо-таки большой и крупной гостиницей, но тем не менее, в такую тьму он всего-то свернул не туда! Сперва он вовсе вышел где-то рядом с кухней, прошелся вокруг поста администратора, и вышел к проходу, который кажется вел к комнатам. Виктор плутал, и его глаза стали слипаться, как вдруг он увидел небольшое свечение, с улицы. Говоря проще, и короче — он вышел к своему этажу с помощью фонарей, которые светили через крупные окна прямо в это темное пространство. Виктор не любил коридоры и лабиринты — они навевали неприятные ассоциации, заставляли думать больше о том, о чем не следует, и не нужно, и атмосфера вокруг становится еще более гнетущей, чем обычно. Никифоров избегает подобных мест, но кто же знал, что в такую темень гостиница именно на лабиринт и похожа?.. — Ты в порядке?.. — лениво сопит Минако, мутным взглядом оглядывая Виктора. Она, кажется, не проснулась, или же все еще в полудреме — женщина хмыкает, и ерзает, набросив на свои обнаженные формы одеяло. — Д-да, — Виктор выдавливает улыбку, — я был в душе, моя хорошая, — голос чуть дрогнул, и фигурист чувствует, как пленка, что обволакивала укусы на губах — трескается от неловкой недоулыбки. Он чуть сжимает юкату на груди. — Сейчас я прилягу. — Угу, — бурчит та, подложив под голову подушку. Поудобнее. Никифоров следит за ее действиями, стараясь унять пульс, что стучит в висках, заставляя венку чуть вздуться. Встряхнув головой, привычно, он запускает пятерню в челку, убирая ее назад. Влажные волосы слиплись, и Виктор ровным шагом идет к постели, чуть усмехаясь. — Храпит как альпака, — Никифоров залезает под одеяло, прикрывая стопы до немного выпирающих лодыжек. Справился.

***

Солнечный свет был невероятно ярок. Юри кажется, что они проспали слишком долго. Солнечные лучи режут глаза, словно сотня игл, что вонзаются в столь нежную материю. Японец фырчит и снимает очки, потирая глаза кулаками. Приоткрыв один глаз, он кое-как увидел очертания сидящего за его письменным столом Юры. — Ты не против? — Плисецкий расчесывал волосы каким-то пластиковым гребнем. Кажется, Юри купил его в аэропорту, когда его волосы стали больше походить на что-то неопрятно-жирное, и крайне растрепанное. Однако, этот гребешок всего лишь за доллар двадцать выглядел куда лучше в ухоженной копне волос русского. — Я немного порылся в твоем ящике. В столе. — Не против, — Кацуки потер лицо ладонями и усмехнулся. Он отвык от того, что Юра спрашивает его разрешения. И это навивает на некое дежавю. — Который час? — японец садится в постели, потирая виски пальцами. Кажется, он «переспал», если можно так выразиться. — Без двадцати семь, — Юра останавливается, и, оставив гребень в волосах, оборачивается на брюнета, нервно улыбаясь. — Извини, я, наверное, тебя разбудил. — Плисецкий прокашлялся и принялся вновь за выдергивание светлых прядей. Меж зубьев бордового гребня слишком четко и слишком ярко выделялись эти светлые, почти белые ниточки волос. Юри надел очки и, ужасаясь тому, как сильно Юра рвет свои собственные волосы, — такие мягкие и приятные, — поднялся, вплотную подойдя к дерганному подростку. — Нет. Я сам проснулся, — Юри поджал губы, пересохшие и немного потрескавшиеся, и чуть сжал тонкие плечи блондина. — Юра, положи. — сипло говоря, японец все же давит его плечи, заставляя убрать из рук гребень. Юра шипит, от того, что ногти Юри чуть впиваются ему в кожу плеч, что он таки не скрыл чужой футболкой. О, японец уже давно не обращает внимание, что некоторые его вещи по душе этому тигренку! — Молодец, — сглотнув, брюнет мягко обнял его, ткнувшись носом в макушку. Страдания такого нежного и трепетного существа… они невыносимы! — Юри… — сипло от удивления, и некого облегчения проговаривает Юра, чуть сжимая запястье парня. Плисецкий закрыл глаза: кажется, что даже если Юри задумает сделать с ним что-то явно… незаконное, будь то избиение, убийство или изнасилование — то ему это удастся. Юра слишком ему доверяет, даже наверное, больше, чем следовало бы. — Ты уже выходил? — японец отпрянул от подростка, погладив по голове. Юра пробуждает в нем очень нежные и трепетные чувства, в таком коктейле, что даже самому становится страшно от того, что все, что могло бы вызвать даже маленькое, маленькое «фи» — таковым не является для него. Ведь «что такого»? — М? — Нет, — Юра выдохнул и, упираясь руками в стол, опустил голову. Его плечи вновь дрогнули: гостиница еще дремлет, пусть он уже слышал, как Мари снова ругается на улице из-за ветра, что оборвал вывеску. — Я боюсь, Юри, — Плисецкий ненавидит это чувство. Страх, ужас, напряжение, волнение и тревога — о, они оплетают юное сердце так туго и так тесно сплетаясь друг с другом, что Юре трудно дышать. И всему виной — эти красивейшие голубо-белые стекляшки, за которыми, словно за дверьми, прячутся самые настоящие демоны и пожиратели душ, «на любой вкус»!.. — Я с тобой, — Юри не умеет успокаивать. Парень растерян не меньше, и смятение обуяло его ум, заставляя думать лишь об этом серебре волос. Но мягко обняв подростка вновь, он хмыкнул и свел брови к переносице, с решительностью в голосе произнеся, что… -…Я защищу тебя, если нужно, — это трепетное создание настолько завладело сердцем Кацуки, что тот не откажется от некого боя, что определенно состоится. Ведь сему не миновать, тем более, когда до завтрака осталось всего-ничего.

***

Схватка началась в десять тридцать одну. За столиком, где завтракали неполные тезки, внезапно возникла еще одна чашечка, а следом — и временный обладатель этого предмета. Воздух зазвенел. — Доброе утро, — Виктор обнажает ровные зубы, кривя губы в улыбке. — Вы хорошо спали?.. Мне правда, правда жаль, если нет, — Никифоров чувствует легкую тень вины перед не выспашимися гостями и владельцами гостиницы. Кто же знал, что так громко это будет? — Утро, — сухо здоровается Юри, опуская руку на бедро Юре. Кажется, того снова немного потряхивает: Кацуки слышит легкий звон керамики. Чашечка звякнула о блюдце. — Нет, мы были на первом этаже, так что вряд ли слышали. — японец смеряет Никифорова странным взглядом. Виктор заметно напрягся. — Тогда… тогда хорошо, — мужчина расслабил плечи, но вышло это слишком напряженно. Блондин улыбнулся и погладил ручку чашечки большим пальцем. — Ам… Юра, как дела? — тема, быть может, очень странная, но кажется, Виктор ощущает себя несколько уязвимым. Несмотря на улыбку, приветливую такую, и слишком чопорную доброжелательность, Никифоров выглядит странно. По крайней мере, Юри так кажется. — Нормально, — чуть дрогнув, Плисецкий поднес чашечку к губам. Край чашки с чаем стукнулся о его нижний ряд зубов, и вместо того, чтобы чуть сдуть пар, что обрамлял всю чайную гладь, блондин случайно окунул в этот кипяток кончик языка. Быть может, накатившая боль и уняла его страх, что заставил его ноги онеметь. — Нормально? — переспросил Виктор, чуть прищурившись. — Ты полгода вдали от дома и… нормально? — Что-то странное? — подал голос Юри, вновь, оставив чашку на блюдце. Он почти опустошил ее. Кацуки поднял взгляд вишневых, своих, глаз и стал вглядываться в глаза Виктора. Белые, неприлично белые и неприятные стекляшки в глазницах мужчины напоминали больше безделушки, что так привлекательны для сорок. Блестящее обожание, светящаяся в темноте любовь и яркое признание — неужели это все, что нужно этому напыщенному, в своем блеске и шелке, чудищу? — Да. Я скучаю по дому спустя месяц, как уезжаю, — Виктор отвел глаза, неприлично быстро, ощущая, как сердце пропустило удар. Мужчина облизнул губы, обводя край чашки подушечкой пальца. — Странно, что Юра совсем не скучает. И не говорит об этом сам, — Виктора не смутило то, что имя собеседника он узнал от мужчины, что выдавал ему ключи. «Юри». Неудивительно, что они… спелись! Пф! — Неслыханная наглость, Витя, — Юра поджал губы, чуть нахмурившись. Он снова больше походил на взъерошенную птицу, перед боем, — так грубить владельцу этого места. Разве тебя не учили манерам? — Плисецкий старается отшутиться, но этот прием не удался. — Мой хороший, так приятно снова слышать тебя, — нарочито сладко мурлыкнул блондин, склонив голову к плечу. Тому, напротив которого сидел Юра. Он прекрасно помнит, с чего все началось. — Не то, чтобы я прилетел извиняться… Я вообще набрел на это место случайно! — Случайно? — Юра сглотнул и прищурился, стараясь увидеть в Викторе хоть что-то, что дало бы ему понять о правдивости его слов. Ни дрогнувшие вверх уголки губ, ни чуть подрагивающие, словно в нетерпении, ресницы, ни блеск в глазах, ни тем более голос не позволяют мальчишке понять. Врут ему, или же, нет. Никифоров примеряет слишком много масок одновременно, являясь для кого-то потрясающим фигуристом, тренером, хореографом, «машиной для денег» спонсорам и таким безбожным чудовищем. Театр, черт подери, одного актера!.. — Да, — пожав плечами, он тяжело выдохнул, опустошая чашечку с чаем. — Я думал, что прилечу к старому другу в Токио, а тот направил меня сюда. Мол, что тут вкусно кормят и источники хорошие. Еда и правда того стоит, но вот источники… я пока там еще не был, — фигурист потер уголок глаза, — а вы были на источниках? — Там хорошо, — с опаской произнес Плисецкий, чувствуя, как напряжение в его голове начинает достигать пика. В висках неприятно стукнуло, заставляя содрогнуться всем телом: самообладание, коим он старался подавлять тревогу за этим чертовым столиком, начинает рассыпаться словно хрустальный бокал, небрежно уроненный на пол. В глазах пляшут темные точки, а звуки голоса становятся неприятными, режущими слух, и почему-то сравнимые лишь с пенопластом, коим водят по стеклу или меловой доске. — Что случилось, Юра? — Виктор удивленно смотрит то на него, то на не менее пораженного Кацуки. Неужели… все? Так мало? Никифоров хотел было подняться, чтобы добыть, будто герой, — хах! — аптечку, но Юри опередил его. Японец оставил свою посуду на блюдце, и мягко накрыл глаза Юры своей ладонью, прижимая к себе в трепетных объятьях. Никифоров теряется, видя, что этот незамысловатый способ явно помогает усмирить начавшуюся паническую атаку мальчишки. Юри шепчет ему на ухо детский стишок на японском, который они разучивали буквально пару недель назад, и ощущает, как блондин, чьи ноги дрожали словно в конвульсиях, а грудь вздымалась будто шарик, который сдувают и надувают едва ли завершая одно действие, постепенно успокаивается, переставая царапать его руку короткими, но почему-то острыми ноготками. — Мари, — он кивнул сестре, что взяв бутылку с водой, вскоре увела едва волочащего за собою ноги Юру, по-прежнему закрывая тому глаза. Как птице. — Все? — Виктор обернулся, словно точно желал убедиться в произошедшем. — Все? — он вновь повторил это, удивленно хлопая глазами. — Все, — кивнул Юри, смотря мужчине в лицо. — Спросите же меня, что вас так тревожит. Я не слеп, — Кацуки прищурился, приготовившись к любому вопросу, что может слететь с этих божественно черных уст. — Тогда зачем слепишь его? — Виктор едва ли подумал над тем, что хотел бы спросить. А спросить было что, но этот философский, с одной стороны, вопрос вылез сам. Виктор был в смятении вчера вечером, увидев этот «способ» успокоения мальчишки, но теперь, когда у него появилась возможность снова понаблюдать — с неким хирургическим интересом — за таким действом, вопрос появился по-честному сам собой. — Спасибо за чай, Мари, — сказав это «спасибо» в никуда, Виктор поднялся, поправив юкату. — А кто хочет принять правду? Никто, — пожав плечами, и бросив сию фразу, которая по мнению Юри вообще не имела смысла, — ложь, ложь! — фигурист удалился, ловко лавируя меж столиками в узком проходе. Юри зажмурился. Виктор полностью оправдал свое имя.

***

— Почему его глаза белые? — Юра лежал на постели в комнате Кацуки. Парнишка пожалел, что вышел из комнаты, — кажется, кто-то его предупреждал не выходить из комнаты и не совершать ошибку, м? — уже сотню раз, чувствуя, как тревога снова накатывает. Словно тяжелым, пуховым одеялом в летнюю ночь. Но этот вопрос мучает его. Он четко и ясно помнил, что цвет глаз этого инкуба — голубой, но почему-то в одни момент ему показалось, что те вовсе побелели, оставляя лишь черное пятнышко прямо посередине глазного яблока. Фантазия Юры на пределе от ужаса и паники, что не отпускает его до сих пор. Ему может быть и хочется верить, что этот серебряный ублюдок говорит правду, но недоверие, вперемешку с предательством не позволяют ему это сделать. Да. Юра считал то, что вытворил Виктор в России, прямо в эту чертову камеру — предательством. Подросток доверил ему свои чувства, — первое, точнее, чувство, что зародилось в его девственном сердце, — и его так нагло вскрыли. Именно вскрыли — Виктор своими словами больше напоминал хирурга, что скальпелем резво чертит узоры на бледной коже, заставляя ее покрываться багровыми пятнами. Предательство, соль которого не давала рубцам и ране в его душе зажить как нужно, окрепнуть, в конце концов! Поэтому он и не верит. И не будет верить. Хотя, может стоит, ведь его правда не стали искать по странам с безвизовым режимом, и не давать клич в СМИ… Или это, черт подери, лишь совпадение, обрамленное бархатом этого чудесного баритона, что буравит сердце хлеще чем самый тяжелый строительный агрегат?.. Плисецкий скулит. Он не бессилен: он ничтожно, ничтожно подавлен и слишком растекся от этого чудесного японца, что обжег его заботой и любовью. Юри принял его слишком близко, а Юра позволил ему слишком близко впиться в свое сердце. В его душе зарождается это чувство, что когда-то он доверил Виктору. Он ощущает это уже давно, долго, и оно теплится внутри. Оно такое теплое и приятное, но и одновременно грязно и черство. Виктор вырвал его сердце из груди, нагло плюнул прямо в самые недры, заставляя эту слюну, что иссохла, оставив после себя какие-то корки, пачкать эту новую, чистую влюбленность. Блондин хотел бы вопрошать Бога, зачем он создал эту нечисть, что парит надо льдом и топчет чужие чувства, как что-то, что идет на утиль. Но не станет: Богу не до него, ведь все просят, лишь просят, совсем забывая выстрадать то, что так хочется… — Кажется, я... мне мало воздуха, — Юра резко сел. Такие мысли ему совсем чужды и видимо, он просто сходит с ума. Ведь комнату трясет смех. Громкий, взвизгивающий, рваный смех, вперемешку со слишком истеричным гоготом.