Advienne que pourra!

Почему я его так боюсь? Юра распахнул глаза. Пресс болит от безудержно-истеричного гогота, и видимо, сознание постепенно стало проясняться. Разрядка своего и без того тронутого тяжелыми душевными ранами ума и разума пришла также внезапно, как и обратный процесс. Мальчишка лежит на постели, продавленной их с Юри телами. Плисецкий слышит, как небольшие настольные часы тикают, неприлично громко. На стенах словно кляксами были тени от листвы, что немного прикрывала окно от палящего и режущего глаза солнца. Комната была несколько унылой и отстраненной, подобно Юре, что сейчас себя таковым ощущал. Помещение располагало к тому, чтобы наконец-то подумать. Плисецкому необходимо разобраться в своих головных вещах, приводя пыльную черепную коробку в порядок влажной рациональностью, выжимая из нее всевозможные чувства и эмоции. — Почему я его боюсь? — повторил парень вслух, усаживаясь. Юра прикрыл глаза и помассировал виски. — Объективно говоря, Витя — падаль. — блондин хмыкнул, чуть нахмурившись. Видимо, его тело само реагирует на это имя дрожью. — Но с другой стороны, он — неплохая падаль. — Плисецкий неприятно урчит, совсем хмурясь. Его некогда красивое лицо исказилось излишними думами. — Плохого он мне не делал своими руками. А то, что он скотина бесчувственная, это не моя вина. — Юра старался как можно нейтральнее обращаться к Никифорову, обращая это все в шутку. Нервно хихикая, ощущая, как глаза щипают слезы обиды и воспоминаний, Плисецкий держался. — Я сам наделяю его этим. Я сам думаю о том, что он — мерзавец. Я сам виноват в том, что реву как девка, стоит ему на меня «не так» взглянуть. Я сам нагнал на себя жуть, — монотонно, будто мантра Юра пытался «поднять себе настроение», убеждая себя в том, что ничего страшного в том чудовище нет. Дедушка всегда учил, что если чего-то боишься, то нужно в этом страхе найти то, над чем можно хотя бы один раз, но хихикнуть. И Юра старается этого придерживаться. Блондин искренне старается настраивать себя на то, что в этих голубых глазах нет ничего такого уж страшного. И совсем все равно, что именно в них можно мельком, но заметить пляшущие искры чего-то явно странного. Он старается убедить себя в том, что эти губы неприятны лишь своими немного девичьими, для мужчины, формами да припухлостью. А то, что у Виктора такие зубы белые, красивые и ровные — заслуга лишь его стоматолога… Короче говоря, Юра пытался. Но получилось вяло и как-то нескладно — сердце снова заныло, а руки предательски стали потеть пуще прежнего. Он жмурился до боли в глазах, а на его лице, кажется, порезами остались мимические морщины. Парень бессильно застонал и откинулся назад, чувствуя, как ударяется головой о плотный, такой, матрас. — Был бы ты тверже, — Плисецкий гладит постель, совсем закрыв глаза. Удивительно, — для кого-то, — но Юри к нему так и не зашел. В груди у юноши теплеет каждый раз, стоит ему вспомнить этого японца. Кацуки, почему-то, всегда знает, когда Юре нужно побыть одному. Блондин поднимается. Неровно так, пошатываясь, он снова садится, на этот раз — на край постели, чувствуя кончиками больших пальцев аккуратный ворс старого ковра. Юра утирает нос, шмыгнув. — Я не позволю этому предателю отобрать это у меня снова, — Плисецкий не готов. Он не готов отдать снова то свое спокойствие, свое внутренне умиротворение, лишь потому, что «господин-мать-его-Никифоров» так пожелал. Этот мужчина… Черт, и неужели многие не видят этого? Юри как-то тихонько шепнул ему, что Виктор больше похож на вампира, правда не кровь пьет, а душу сосет. Ну, так просто интерпретировал это Юра, ведь он лишь хихикнул на такое «анимешное» представление японца, но на деле… Плисецкий правда задумался над этим. Мимолетно, но правда подумал об этом… …Спустя час, что Юра ходил по комнате, стараясь унять волнение и накатывающую с новой силой на его тельце тревогу, Плисецкому удалось собраться. Собраться, разобраться, еще раз собраться и… И просто беспомощно застонать, опускаясь на колени прямо перед дверью. — Ненавижу тебя, — шепчет парень, уже не очень понимая, на каком языке. Все в голове перепуталось ураганом мыслей, и он просто расклеился снова. Блондин хочет это прекратить — это доставляет ему боль. Это смятение, этот страх, этот ужас, паника, тревога, нервозность, боязнь… Черт! Юра так отвык от того, что кто-то может нести потенциальную угрозу его душевному спокойствию, что ему просто необходимо это прекратить. Пора, черт подери, уже что-то делать! Любимый японец не обязан постоянно выслушивать нытье, постоянно быть рядом, — о, он видит, как на его Юри смотрят некоторые продавщицы и мамашки его сопляков, с которыми он до сих пор занимается! — и вообще пора… пора разрывать этот нежный венок, что постепенно сужается, сплетая их вместе еще теснее. И пока есть возможность разорвать его, этим стоит воспользоваться. Но нужно ли? И словно вопреки всем своим рассуждениям, и казалось бы, таким решительным намерением, Юра с такой радостью, с таким счастьем видит, как ручка двери поворачивается. Скрип петель отворяет ее, и подобно беспомощному ребенку, что сидит сейчас на полу, почти зареванный, блондин тянет руки к Юри, что снова, — будто знал! — берет его на руки и целует в висок. Подросток сжимает его в своих крепких и цепких объятьях, ногой пнув дверь — с жалобным треском, та закрылась, оставляя этих двоих снова наедине, с чувством, что венок несколько затянулся.

***

— Ты уверен? — Юри приоткрыл окно: трудно стало дышать. Плисецкий изъявил желание поговорить с Виктором один-на-один, чтобы окончательно избавиться от бетонных монолитов, что будто вросли ему в ноги. Блондин сидел на краю постели, посматривая на ноги японца. — Пора заканчивать это, — уверенности в Юре — ноль, решимости — нет, зато желания и энтузиазма наконец-то выдохнуть — океан. Юноша потирает нос, обнимая себя руками. Юри лишь выдыхает и опускается рядом на колено и, чтобы будто не выдать свое собственное волнение и страх, что тот испытывает отнюдь не к Виктору, брюнет запускает ладонь в мягкие светлые волосы, что Юра буквально несколько часов назад яростно терзал гребнем. Русский поддается: будто котенок он трется об эту теплую ладонь, чуть усмехаясь. Кажется, уже несколько поздно что-то менять. — Хочешь, я буду неподалеку? — Юри берет его за руку, переплетя их пальцы. Голос брюнета дрогнул, а вишневые глаза, кажется, даже немного посветлели. Кацуки очень обеспокоен решением Юры, хотя тот мыслит явно в правильном направлении. Действительно пора заканчивать то, что происходит, но японец очень боится одного. Лишь одного слова, которого он так не хочет слышать!.. — Юри, — с неким теплым умилением в голосе Юра произнес имя своего японца. — Какая же ты Котлета, — Плисецкий издает какой-то странный звук и сползает с постели, с края, обнимая его за шею. Юру немного смущало, когда они позволяли себе обниматься у кого-то на глазах, но стоило оказаться в каком-то «безопасном месте», блондин готов был сам просто так сильно стиснуть Юри, так вот сильно, что не удивился бы «щелчку шеи» японца. Кацуки лишь сдавленно хрипит, чуть улыбаясь. Он обнимает Плисецкого, покрепче прижимая к себе. Японец заметно нервничает и переживает: появление Виктора его обескуражило, безусловно, но он уже было к сему привык, а сейчас Юра… Брюнет не перестанет удивляться, откуда в столь юном сердце и душе так много сил. Или же, Юри слишком его любит, и уважает, что наделяет тем, чего в Юре нет. — Возьми мою карту, на всякий случай. — Юри немного отстранился от юноши, убирая его волосы назад, чтобы видеть лицо полностью. Все, а не ту часть, что не прикрыта челкой. Кацуки целует его в лоб, прижимаясь к нему губами, чувствуя, как собственное сердце трепещет на мотив раненой птицы, которой осталось совсем недолго.

***

Юра не сомневался в своем решении до тех пор, пока он все же не встретился лицом к лицу с этим чудовищем. Никифоров снова охмурял какую-то страшненькую японку, — и Юре даже стало жаль, что он помешал им, — но обратив внимание на блондина, достаточно быстро «переключился». Юра всегда знал, где его можно найти: Виктор сам упомянул, что достаточно быстро начинает тосковать по дому, а здесь, в Хасецу, единственное похожее на Питер место — мост. У воды достаточно прохладно, и посему Плисецкий накинул на голову капюшон подаренной ему толстовки. Виктор без слов понял намерения этого тигренка. В голубых глаза плясали искры, обжигая своей слишком доступной формой, и Юра предпочел держать достаточно крупную дистанцию. Плисецкий не хочет, чтобы это чудище видело его страх еще больше, чем есть на самом деле. Ведь все его рассуждения просто пришли в негодность, стоило ему лишь взглянуть в эти бездонные голубые глаза, и позволить себе рассмотреть эту светлую кожу лица Виктора. Он слишком красив, он ослепительно очарователен!.. — О чем ты хочешь поговорить со мной? — они были рядом с водой. Океан лижет берег своими неровными языками-волнами, приподнимая со дна какие-то совсем маленькие камушки, украшая их жемчужной пеной. Виктор сидит напротив стоящего блондина, что неуверенно мнет кулаки в карманах своей толстовки. Даже сейчас, сидя, черт подери, на песке Юра не может не смотреть на осанку фигуриста. Ровная спина, отведенные назад плечи и чуть выпирающая вперед грудь — Никифоров выглядит слишком величаво, и если бы не песок, что немного всосал подошву кроссовок Юры, он бы точно отшатнулся. — Зачем ты приехал? — голос подростка дрогнул, и о, по этому блику в голубых стекляшках Юра понял, что Виктор уловил это, но почему-то не подал виду. Подросток сглотнул. — Кажется, я уже говорил, — мужчина говорит ровно, и даже как-то бесстрастно — кажется, ему скучно. — Я хотел навестить Стефана, но тот оказался в Москве. Он мне и отправил смс-кой карту, где было отмечено это гиблое место. Так что, — блондин выглядит немного расстроенно — поднявшись, Виктор отряхнулся от песка, и поправил шарф, — можешь не волноваться. Ты здесь совсем не причем, потому что если бы я хотел найти тебя — поверь, я бы это сделал. — Правда? В смысле, ты серьезно приехал отдохнуть? — глаза Юры сверкнули легким недоверием, и одновременно на дне этих красивых изумрудов можно увидеть сияющую надежду. Плисецкий слишком полюбил это место, чтобы… чтобы уйти. — Виктор, не подходи ко мне, — Плисецкий постарался устрашающе рыкнуть, но… — Да не шипи ты, — мужчина махнул рукой и рассмеялся, склоняя голову к плечу. Легкомысленное замечание Виктора таковым не было для Плисецкого, что кажется, замер от ужаса. В изумленных, испуганных мальчишеских глазах Никифоров видел то, чего он так хотел, и почему-то был безумно рад, что этот японец не вытравил эти чувства из юного сердца. — Все нормально, Юра, — мужчина тянет к нему свои идеальные руки, слишком резко и сильно сжимая тонкое запястье Плисецкого, что упираясь, смог лишь сипло попросить отпустить. Попросить! Это так ново для Никифорова, что его нутро чуть дрогнуло в судороге удовольствия. Уязвленный Плисецкий выглядел так прекрасно, его лицо было божественно искривлено гримасой страха и паники — о, а эта тревога, кою Виктор ощущал едва ли не каждой клеточкой своего тела!.. Виктор вмиг хмурится и вновь склоняет голову к плечу, до легкого хруста. — Ну чего ты, м? — Виктор подавил желание улыбнуться. Мужчина тянет его к себе ближе, но сильнее сдавливая тонкую руку в своей. Юра молчит, — то ли от страха, то ли от собственной упертости, — снова пытаясь немного наклониться назад, ведь лучше впечататься спиной в песок, чем оказаться в лапах этого чудища!.. К которому сам пришел. Сам ступил в эту ловушку. — Нельзя так делать, это же невежливо, — фигурист теряет терпение и резко дергает его на себя, второй рукой сжимая его нежное личико. Пальцами он чуть помял щечки блондина, чьи губы вытянулись в забавную «уточку». — Я всего-то хотел обнять тебя, а ты… Эх, не научил тебя твой япошка манерам, в которых ты упрекнул меня утром, — Никифоров качает головой, наигранно так, тем самым поправил чуть растрепавшуюся от ветра челку. Плисецкий не может дышать. Юру топит свое же чувство собственного достоинства, свое же идиотское упорство!.. Парень всего лишь хотел, точнее, пытался помочь сам себе, а в итоге — позволил себе подойти слишком близко к такому опасному зверю, как Виктор. Юра не ожидал, что все… все будет так ужасно, и тревога, что обуяла его юное сердце, помогла панике и страху тяжелым камнем повиснуть на шее блондина, что может лишь сипло просить отпустить. Юра лишь просит — несмотря на резкие слова, несмотря даже на то, что он выплевывает эти резкие слова, пропитывая их страхом и гневом одновременно, «не просить» не получается. Мальчишка уязвим — черт подери, на что он надеялся?.. Слезы горячат щеки, но Юра даже не всхлипывает — они текут сами собой, и если бы не их горечь, не их обилие, то тогда легко можно было бы принять их за лишь ту влагу, что спасает глазное яблоко от иссыхания. — Скажи мне это, — Виктор позволил себе улыбнуться уголками губ, смотря в душу мальчишке своими огромными глазами, чей цвет снова бледнеет. Или же, Плисецкому просто пора моргнуть… — Ну же, давай, — цепкие руки мужчины обхватывают тонкое тело, стискивая. Словно две монолитные стены, руки Виктора стискивают его до болезненного хрипа. Пульс стучит так сильно, что Юре кажется, что его голова способна взорваться, раня этого демона осколками своего черепа. — Юра-а, — нараспев вторит ему Виктор, облизывая чуть поалевшие губы. Виктор касается носом виска парня, давно стянув с него этот убогий конусовидный капюшон. Светлые волосы щекочут его кожу, и Никифоров лишь шире улыбается: Юра сглотнул, вновь, очередной ком. — Давай же, я жду, — нетерпеливо произносит мужчина, но жестче, с нотками раздражения и крайнего недовольства. Хмуря светлые брови, фигурист касается губами виска Юры, чуть задевая аккуратную бровь, уголок который прикусывает. Плисецкий скулит от боли, впивая пальцами свободной руки в плечо мужчины, но почему-то, не пытаясь оттолкнуть. Оцепенение, омертвление его конечностей было таким сильным, таким ощутимым, что Плисецкий просто замер. Отступила даже нервная дрожь. Юра ощущает, как хватка этих рук становится сильнее, а Виктор — злее. Этот ареал какой-то темной материи, что исходила от этого очаровательного мужчины пугал и завораживал одновременно. Словно дикий зверь, Виктор гипнотизирует своих жертв, оставляя их такими же беспомощными, как Юра, чье тельце готово просто разорваться. — Мразь, — выдавливает из себя Юра, жмурясь и, шумно вдохнув, ударяет свободной рукой тому в грудь. Конечно, ударом это не назовешь — в голове непонятный треск и гам, в глазах фиолетово-синие круги, а рот просто пересох до состояния неприятных корочек. — Ненавижу… отпусти-и, — Плисецкий хрипит от боли, что серебряными молоточками постукивает по его голове. — Да, мой хороший, — нарочито сладко тянет Виктор, и кажется, вокруг них время просто остановилось. Ни тот, ни другой не слышат чаек, ни призывов рыбака отойти, ни шума воды и редких, очень редких машин. — Ненавидишь? Прелестно, — Никифоров прижимается губами к его виску, носом шумно втягивая воздух. Подобно быку, готовящемуся напасть на измученного фермера. — Ты же говорил, что любишь меня? Что-то сменилось? Ох, какая печаль… — фигурист чуть вздрагивает, сам по себе, расплываясь в улыбке, довольной такой, обнажив свои красивые зубы. — Отпусти, — вновь повторяет, сипло, Юра, чувствуя, как в глазах вновь пляшут черные точки и постепенно небо, «кусочки» домов — расплываются в этих фиолетово-синих кругах. — Виктор… — шепчет блондин, и измученно стонет, когда Виктор оттягивает его голову за волосы назад, смотря прямо в покрасневшие от слез и долгого «неморгания» глаза. — Mon vin mousseux, — Виктор снова улыбается и, облизав губы, отпускает едва держащегося на ногах мальчишку, закрывая его глаза своим шарфом, которым несколько заботливо укутывает его. Мужчина усаживает юношу под какой-то валун, на радость изрядно обнаглевшей маленькой чайки, что пригрелась у парня на макушке.

***

«Я, разве что, не молодею,» — подумал Виктор, смотрясь в зеркало, что носил с собой. Мужчина поправил волосы, предпочитая не замечать оставшихся серебристых волосинок меж пальцев. — «Надеюсь, не замерзнет.» — немного досадно подумал он, вновь взглянув на берег, кусочек которого был виден из окна этой кофейни. — Ваш кофе, — официантка немного дрогнувшей рукой подала ему чашечку горячего эспрессо, с щедрой порцией сливок. — О, благодарю, — очаровательно улыбаясь, Виктор принимает чашечку, словно случайно касаясь дамских пальцев. Проводив неловко краснеющую японку взглядом, Никифоров сладко прикрыл глаза, погладив подушечкой пальца свои губы. Блондин доволен, и даже несколько растерянно-расслаблен, как обыкновенно бывает после потрясающей близости. Юра выплеснул столько своих чувств, и этот образовавшийся комок энергии едва ли не довел Виктора до физического оргазма, правда, заставив содрогнуться телом. Мужчина польщен, что этот котенок его «ненавидит». — Да даже если это итак, тогда почему он так страстно думал обо мне? — продолжив свою мысль вслух, блондин вновь взглянул на этот видневшийся кусочек берега, сдержанно рассмеявшись. — Маленький Юрочка, — блондину не нужны лишние проблемы с «меньшинствами», но этот мальчишка способен дать ему еще столько, что стоит ли упускать такой шанс? Ведь если бы не ненависть, что Юра испытывает к нему, если бы не этот животных страх — вряд ли бы блондин так реагировал бы на его приезд. Нет, неправильно. Стал бы Юра так реагировать на самого Виктора? — Вкусный, однако, кофе, — причмокнув немного алыми губами, Виктор усмехнулся, помахав перед лицом аккуратной ладонью. — Но чего-то не хватает… Кхм, можно? Булочку, пожалуйста!

***

Юры не было больше трех часов. У Юри сдавали нервы. Японец нервно топает, подпрыгивает, пинает камушки, осматриваясь на улице, словно охотящийся зверек. Юри недавно вышел искать своего тигренка. Парень не отвечал на звонки, а телефон самого Юри молчал на смс-ки, кои обычно посылают каждый раз, стоит что-то сделать с картой — купить, там, что-то, или обналичить деньги. Но сейчас — ничего. Эта давящая тишина окончательно рвет мозг японцу. Кацуки волнуется, тревожится, настолько сильно, что даже успел нагрубить Мари — та всего-то попросила его помочь, и он не смог сдержаться, грубо и нецензурно рыкнув на женщину. После он извинился, но Мари, кажется, даже не посмела обидеться. — Blyat', — ругается Кацуки, пнув каменный забор и с неким изумлением понимая, что ругнулся-то он привычным русским словом, коим Юра обычно одаривает углы бедных тумбочек и кресла. Обойдя достаточно много мест, ни в одном не было ни Виктора, ни Юры. Японец даже начал задумываться, что Юра все же… того, и уже готов был выть раненым зверем, если бы не эта спасительная трель мобильника. «Я у океана. У меня на голове птица. Забери меня.»

***

Кацуки был счастлив, что Юра здесь. Японец бежал так быстро, как только мог, попутно ругаясь на проезжавших нередко мимо велосипедистов. Брюнет не бегал так даже на их пробежках — бывало, они с Юрой «соревновались», и Кацуки всегда проигрывал, несмотря на свою выносливость. И нет, совсем не потому, что эта выносливость — лишь на льду, а Юра радуется, подобно ребенку. Японец не сразу понял, о какой птице вообще шла речь в смс-ке. Сперва он подумал, что он имел ввиду бетонную фигуру, что когда-то была фонтанчиком для птиц, но когда все же заметил вдали темную фигуру, и приблизился, удивленно вскинул брови. И правда. На макушке у Юры сидела чайка, которая категорически не хотела покидать этo место. — Кыш! — фыркает Юра и, сняв с себя шарф Виктора, — в нем было теплее, — тянет руки к своему японцу, так как ноги… ватные. Парень стыдливо опускает глаза, терпя, пока парень его отряхивает от песка, и всхлипывает, вытирая нос рукавом толстовки. Ему очень стыдно за то, что не смог «воплотить» все то, что ему хотелось и было необходимо в данный момент, да и… он обещал, что придет раньше, а в итоге… сколько его «не было»? Судя по тому, как солнце сместилось на небосклоне, — уже порядка двух, или даже больше, часов. — Котлетина, — блондин обнимает Юри за шею, жмурясь до боли в глазах. Кацуки был несколько обижен, но кажется, эту обиду стоит вновь проглотить. Он привык, видимо, к слишком размеренной жизни рядом с этим тигренком. — Все нормально, — Юри гладит его по голове и целует в лоб, крепко-крепко прижимая к себе. Объятья Юри и Виктора разные: несмотря на то, что Кацудон сжимает его едва ли не сильнее, чем Никифоров, в руках Юри ему тепло и очень уютно, даже нет, безопасно; Юри словно живой щит обвивает его, закрывая собой от всего плохого, что может быть. — Тигренок, — с досадой в голосе произносит Юри и чуть отпрянул от юноши, гладя его по щекам большими пальцами. Ладони Юри немного потные, ведь он сжимал их с невиданной силой, пока бежал до этого места. — Юри, — юноша прикрывает глаза, накрывая ладони японца своими, чуть улыбаясь. — Знаешь… Это была идиотская затея, — честно признается Плисецкий, сглатывая горький ком. — Но я понял кое-что очень важное. Если бы не это чудовище, я бы вряд ли тебя встретил, — парень краснеет, словно краб, жмурится и резко тычется носом тому в плечо, желая скрыть свое смущение. Он бы сказал больше, намного больше, но… Это слишком глупо. И вдруг оно — переболит? И рана, что сочится нежностью и любовью к этому гиперзаботливому, слепому как крот, без очков, японцу может просто зарасти, украшая это место трепетным рубцом. — Не думай о нем. Он того не стоит, пойдем лучше… Пойдем лучше мороженое возьмем. Ты же любишь его, я знаю, — японец сам больше напоминает флаг родины — его лицо — алое, в то время как пляж очень светлый, и из-за солнечных бликов больше напоминает светло-белое полотно. Брюнет гладит русского по голове, даже не пытаясь подавить предательскую улыбку. — Юра… Знаешь, я сегодня… того, ругнулся, — Кацуки желал всеми способами разрядить обстановку, — пнув забор, я сказал «Blyat' » так громко, что на меня даже какой-то рыбак глянул. Юра хихикнул, потирая глаза. — Ты правда ругнулся? О, я так плохо на тебя влияю! — обычно, сквернословием занимается именно Плисецкий. И он очень бывает удивлен, слыша даже простое «дебил», или же, «идиот» от Юри! Тот кажется таким божьим одуванчиком, что Юра иной раз поражается, как его нежную душу только ветер грязи и похоти этого века не снес! — Да, пойдем. Только ты берешь себе черничное. У тебя вон, глаза не видят… Крот, — Плисецкий отдал японцу его карточку, которой они в основном и расплачивались, и потоптавшись, фыркнул и взял Юри за руку, прикрывая лицо челкой, накидывая притом капюшон. Не хочется, чтобы его алые щеки видели все! — Дурацкий капюшон, — Юри хмурит брови и стягивает его с головы парня, чуть сжав его ладонь. Он тоже смущен — все же, они… они не шли под руку друг с другом, но это достаточно приятное ощущение. Кацуки хмыкает и, когда понял, что песок немного втягивает в себя подошву его — и соответственно Юры — обуви, чуть потоптался и потащил парня к нормальной асфальтированной дороге. Шарф они предпочли не забирать — Юра нервно на него поглядывал, а Кацуки решил лишний раз не травить столь юное сердце. Юри остановился у ступенек, когда заметил, что его шнурки развязались, и нога слишком свободно «плавает» в обуви. — Ты иди, я догоню, — кивает он Юре, и тот, ответив ему тем же, поднимается, унимая слишком быстрое сердцебиение. Как говорят в сети, куда Юра таки выходит, но не со своего аккаунта, — «в самое kokoro». Завязав шнурки, потуже затягивая неприглядные тканевые веревочки, Юри выпрямился и оглянулся: Юра был еще достаточно миниатюрен, чтобы скрыться за высоким «забором» набережной. Японец вздрогнул, когда в крупном окне кофейни, куда они как раз таки хотели зайти за мороженым, увидел столик, за которым сидел Виктор. Блондин тоже заметил знакомую фигуру японца и, оставив чашечку и булочку, помахал тому рукой, натыкаясь на грубоватый жест в виде среднего пальца. Да, Юра определенно на него влияет. Правда, еще не ясно — плохо, или хорошо. — Ты идешь? — сипло крикнул Плисецкий, выходя снова к каменным ступеням. — Уже вечер, сейчас как зайдут эти сопливые парочки и… Юри? — ворчание Юры остановил японец, что снова взял его за руку, правда, сплетя их пальцы. Как раз таки так, как и делают эти «сопливые парочки». — Давай лучше возьмем в супермаркете. Сразу бочонок, — Юри проглотил ком, что подкатил к его горлу. Японец подошел поближе и утянул парня к тротуару, по коему еще с десяток минут бежал словно на пожар. Лишь по «зову» одной смс-ки.