Advienne que pourra!

— Ну, и когда он приедет? — голос Юры немного дрогнул, выдавая легкие нотки ревности. Они с Юри вместе, — ну, «дружат», — пусть и не так долго, но их отношения настолько доверительны, что собственнические замашки блондина стали проявляться еще с большей силой. Плисецкий ревнует, и откровенно не хочет ни с кем делить Кацуки, даже если делить придется с его старым лучшим другом. — Завтра в четыре, — Юри печатал новую программу своим малышам, достаточно бережно касаясь клавиатуры. Умение слепой печати у него есть, конечно, но почему-то то, как Юра тарабанит по этим бедным клавишам напрягает Кацуки, заставляя жалеть ноутбук и относится к нему с большим трепетом. — Хочешь пойти со мной? — японец мельком глянул на руку русского, что обхватывала его за бок. Продавленный диван давно скрипит от тяжести этих двоих: стоило Юри усесться поудобнее, к нему пришел Юра, подобно выжидающему коту. Парень сел вплотную к брюнету, обнимая его за бок. Голову тот так и не пристроил, так что Юра ерзал и то носом тыкался в плечо, то как-то уложится все же, то вообще сползет тому на бедро и поднимется обратно. В общем, эдакий жук, ползающий по японцу. — Хочу, но я наверное, приберусь тут, — Юра хихикнул, оглядывая комнату. Ну такой, творческий беспорядок, да. — Ты же все равно приведешь его сюда? — Да, скорее всего, Пхичит будет проводить у нас много времени, — Кацуки выдохнул и захлопнул крышку ноутбука, внутренне перед предметом извинившись. — Вот что ты ерзаешь, Юрио? — парень оставил многострадальное устройство и, хмыкнув, тряхнул блондина. Плисецкий встрепенулся и все же сел «по-человечески», упираясь спиной в подлокотник. На бедра Юри тут же приземлились аккуратные стройные ножки, обнаженные до самой середины бедра: Юра то ли не хотел одеваться, в самом деле, то ли действительно ему было жарко даже с отключенным обогревателем. Кацуки хмыкнул и мягко опустил ладони на голени парня. — Ничего, я пытался устроиться! — фырчит он и чуть вздрагивает от касания — по светлой коже бегут мурашки, ибо руки японца, почему-то, немного прохладные. Юра чуть щурится, приоткрыв рот, чтобы сказать что-то едко-шуточное, но после решает отбросить эту идею и выдохнуть, будто проглотив что-то крупное. Ведь ком в виде ревности действительно имеет привычку наращиваться, как снежный шар. — У тебя руки холодные. Юри подозрительно прищурился и склонил к плечу голову, потирая ладони. — Если ты ревнуешь, то можешь перестать это делать. — Кацуки льстит, что Юра ревнует его, даже не видя того, к кому это чувство проявляется! Парень гладит Юру по ногам немного согретыми трением ладонями, массируя икры. Они часто тренируются на льду, но так как тела обоих еще не привыкли к этому чувству напряжения снова, судороги и болезненные ощущения частый спутник даже в выходные. — Пхичит, конечно, любит обниматься, но затисканным будешь ты, — Чуланонт был хорошим товарищем и другом, но эта его любвеобильность немного отталкивала, по началу, японца. Но после он привык и стал замечать, что Пхичит стремиться затискать не просто все то, что движется, а все то, что выглядит хмуро и недовольно. — Я? — Юра хмыкнул, хмуря аккуратные брови. Парень приподнялся на локтях, вопросительно и немного нервно уставившись на Юри. — Ну может, немного, — недоверчивый и умиленный взгляд вишневых глаз — то, против чего Юра не может устоять и немножечко приврать, или недосказать. Кацуки слишком сильно въелся в сердце, чтобы не быть с ним хотя бы иногда откровенным. Да и к тому же, что плохого в «дружеской» ревности? Пф! Все друзья ревнуют, так или иначе! — Это мило, — коротко ответил Юри, не скрывая легкую улыбку умиления, показывая тем самым, что сим польщен. Юра иногда выпячивает иголки, подобно ежу, и особо не понять его чувств и ощущений, да и возраст так себе, так что когда тот говорит, что чувствует что-то к Юри, — даже ревность! — для японца это имеет особый вес. Значит, Плисецкому как минимум не все равно! Юри чуть прищурился и, немного сжав аккуратную тонкую лодыжку парня, стал мягко касаться его пяточки, ведя пальцем до подушечки стопы, и минуя ее, щекоча место между пальцами. Кацуки сдерживается, чтобы не улыбаться еще шире: Юра так напряженно смотрит в одну точку, и даже немного краснеет — Плисецкий боится щекотки, а Юри этим пользуется. Японец мягко ласкает его стопу, наблюдая за этой упертостью парня до тех пор, пока постепенно его дыхание не участилось, а ноздри стали расширяться от столь тяжелого дыхания. Юра немного подергивает ногой, но Кацуки сжимает еще крепче лодыжку, не очень боясь, что Юра ненароком может его ударить: ведь если такое и произойдет, он сам будет виноват! Вскоре блондин не выдерживает и заливисто смеется, прикрывая рот ладошкой. Дергая ногой, чтобы выбраться из столь цепкой руки японца, Юра запрокидывает голову назад, цепляясь за подлокотник и немного потягиваясь. Этого, конечно, недостаточно — диван достаточно мелкий, и впору его назвать софой, так что Плисецкий выгибается и дергается, чтобы прекратить приятную пытку. Парень сползает на пол, чувствуя, как от хохота болит пресс — блондин чуть массирует живот, чтобы перестало сводить мышцы, предпочитая отвернуться от хихикающего Юри. Его всегда удивляла сдержанность парня: тот очень часто остается невозмутим, и даже тогда, когда в его глазах виден целый океан чувств и эмоций, что его переполняют — на деле видны лишь какие-то ручейки. — Жук, — устало фырчит Юра, с легкой улыбкой. — Ты специально это, да? О, какой ты плохой! — театрально всплеснув руками, все еще лежа на полу, Юра сполз совсем, устраиваясь на полу сперва звездочкой, но потом он понял, что поза неудачная и лениво так встал, потягиваясь. — Вот возьму и не будет у нас мармелада, — блондин нарочито выпрямляет спину и показательно поворачивается, идя в кухню. Несмотря на то, что кухня была отдельной комнатой, двери там не было — была арка, которая видимо когда-то являла собой дверной проем. — Ты не посмеешь так со мной поступить! — жалобно протягивает Юри, драматично прикладывая тыльную сторону ладони ко лбу. — Ты ранишь мне сердце, Юрио! — Кацуки действительно дорожил мармеладом — он терпеть его не мог всю жизнь, эту противную недожелейную массу, но на диете любая сладость станет любимой. — И я буду истекать кислой кровью, хотя мог бы сладкой! — Только потому, что кровь оттирать от белого ковра трудно, я пощажу твои чувства! — крикнув из кухни, Юра высыпал мармелад в конфетницу, улыбаясь. Наверное, поэтому он и ревнует: такая жизнь ему очень нравится, эта маленькая идиллия, а завтра кто-то может ее нарушить! Блондин погладил конфетницу по боковым стенкам, — что взять с простой посудины кубической формы? — и понес в гостиную, снова плюхаясь на диванчик рядом с японцем. — Я решил загладить свою вину, Котлетка! Юри ничего не ответил — лишь как-то обреченно улыбаясь, он поцеловал блондина в лоб и охотно принял конфетницу, вновь занимаясь программой для малышей. Из-за разной возрастной категории, ему приходится создавать две или три программ-листа, чтобы успеть еще и проконтролировать происходящее. Это утомительно и даже скучно, писать эти листы дома, но Юра своим нередко надоедливым поведением скрашивает рабочие, так сказать, часы. Парень выдохнул и, чтобы скрыть легкое смущение, встряхнул головой и снова поднялся — обойдя диван, Юра обнял Кацуки за шею и специально растрепал темные волосы, зная, что японец этого до одури не переносит, и хихикая, вновь торопливо исчез в кухне, откуда вскоре до носа Юри дошел запах свежего кофе. Кажется, Плисецкий правда решил «загладить вину», как он это зовет, но Юри знает, что это ничто иное, как простая забота, которую Юра, видимо, в силу возраста и противного характера, иначе показать не может. Или стесняется.

***

Остаток вечера они провели вдвоем. Впрочем, как и всегда: по телевизору шел какой-то странный японский сериал, но его никто, разумеется не смотрел. В этой квартире давно телевизор работает как что-то, что создает фоновый шум, ведь оба обитателя этого места решили немного развлечься и засесть за ноутбук, путешествуя по интернет-каталогу магазина, который Юра назвал «японской икеей». Они давно это делают — Юре нравится просто рассматривать красивые картинки интерьера, а Юри всерьез задумывается над тем, что неплохо было бы как-то облагородить свое жилище, ведь за полгода особо ничего тут не прибавилось. Завтра у них будет целое утро вместе, и они точно смогут удачно посетить магазин. Утром, в будний день, особо никто не посещает такие места, а с Минако Кацуки договорился. Ну, чтобы забрала его детей к себе на хореографию, так как у малышей с этим действительно есть проблемы. Лежа на полу, Юри давно перестал стесняться Плисецкого, что может либо лежать сверху, упираясь острым подбородком в макушку парня, или же где-то под боком, постоянно черт подери ерзая. Это откровенно раздражает, и Юра все больше напоминает кота, наглого и большого. Правда, сейчас Юра предпочел лежать сверху, тыча пальцем в экран. Его японский стал чуть выше, чем был, но не по части иероглифов. Кацуки пытался, правда пытался помочь ему выучить хотя бы несколько, но кроме как тех, что часто используют на ценниках пока ничего не вышло. — Стой, верни обратно, — Юра тычет пальчиком в экран, указывая на странную настенную полку. — Чего?! — возмущенно пищит русский, садясь на пояснице Юри. Тот сдавленно хрипит, морщась от боли — Юра весит пусть немного, но не тогда, когда буквально топчется на том, на ком лежит. — Тысяча иен за кусок решетки садовой?! Че за хрень, — сокрушенно выдыхая, парень снова заваливается на сдавленно дышащем японце. — Фигня какая-то. Черт, я тебе сам такую выпилю, и выйдет в разы дешевле… blya, — Юра фырчит и тычется носом в темную макушку, хмурясь. — Ты чего так возмутился? Не все такие умельцы, как ты, — то, что Юра умеет достаточно много Кацуки видел сам. Вообще, все, что ломалось в Ледовом дворце теперь исправно работает благодаря то ли какой-то особой русской смекалке, то ли действительно умением Плисецкого, потому что тот до одури вредный и считает, что звать мастера из-за сломанной лампы — просто бред, и проще « prisobachiyt' » ее самим — Юри не очень понимает, как это слово можно перевести, но Юра повторяет его часто в адрес сломанных предметов и он думает, что это что-то вроде «починить». И по сути, правильно делает: Дворец, что находится в трудном финансовом положении, и правда стал немного экономить на незначительных поломках, хотя Юри до сих пор бледнеет, когда вспоминает то, как Плисецкий пытался чинить проводку. Кацуки едва не поседел, когда тот ударил кулаком по щитку!.. — Может, ну эту хрень всякую, и посмотрим что-то вроде «украшений к декору»? — Юра прищурился, стараясь зачитать вкладку сбоку. — В конце концов, всякие штуки интереснее будут, — Юра правда так считал, да и черт, он долго терпел, чтобы не возмутиться неразумным, по его мнению, ценам. Ведь кто-то эту дрянь покупает! Либо он и правда жадина, либо японцы правда ленивые. — А куда ты их поставишь? — резонно спросил Юри, чуть повернув голову. Юра снова сел тому на поясницу, выгибаясь. Его собственная порядком затекла. — Я особо не покупаю таких безделушек, так что и полок всяких нет. Разве что, те, что в кухне, и то они под нужное… Все, Юра, слезь. Ты же тяжелый, — японец заворчал и завозился, заставляя Юру слезть с себя. — Уф, — Юри скулит и потирает спину, ну, те места, до которых он в силах дотянуться. — Извини, — фырчит блондин и садится рядом. Отобрав у стенающего Юри мышь, Юра открыл нужную ему страничку и отдал ее обратно, забираясь на бедра Кацуки. — Сейчас будет немного больно. Пока Юра делал тому массаж, легкий, пусть пока и через домашнюю футболку, Юри листал список товаров из этого раздела. Им многое приглянулось, и нужные предметы, их странички, отправились в «закладки», оставляя после себя вопрос — а будет ли в их филиале этого магазина эти вещи? Ведь Юра почему-то очень захотел солонку и перечницу в виде кошек, но кажется, просто потому, что они именно в виде кошек, так как их солонка и перечница вполне себе «исправны». Уже ближе ко сну, так как вставать завтра придется раньше обычного, Юра долго смотрел на пустующую белую стену. На ней неплохо бы смотрелись черные рамки для фотографий, тем более, что теперь фотографии, которые можно повесить на стену, были. А где-то у Юри под кроватью он нашел старую коробку с фоторамками. Конечно, он спросил разрешения, можно ли там посмотреть что-то дельное, и получив добро, извлек эту полезную коробищу! Рамок там было порядка пятнадцати, и как Юри сказал, когда-то там были вставлены его «старые» фото и висели на этой, кстати, белой стене, но он их убрал. Почему — Юра спрашивать не стал, а лишь упросил японца снова повесить их на стену, но с другими изображениями. У них было много фото — как личных, так и не очень. Плисецкий любил баловаться с фронтальной камерой, и часто снимал какие-то странные «селфи», кривляясь или закрывая лицо ладонью, фокусируя взгляд зрителя не на себе, а на том, что обычно сзади происходило. Например, есть много фото, где Юри отчаянно старается потянуться, но выходит это так забавно, что Юра не мог не запечатлеть это! О, а эта их «пробежка»? Плисецкий заставил Юри бежать пешком, за съеденный кацудони, и сфотографировал это злое, негодующее лицо! Но конечно, эти снимки даже печатать было стеснительно: у Юри принтера не было, и они фото печатали либо во Дворце, либо в фотосалоне за смешную цену. Так что остаток времени Юри развешивал фотографии, используя двухсторонние клейкие подушечки, в то время как Юра оценивал «ровность». Плисецкий не мог отделаться от ощущения, что это больше походит на вечер двух давно состоящих в паре влюбленных, но старательно отбрасывал эту мысль, хмуря брови каждый раз, когда Юри грозился косо повесить чертову темную рамку. Конечно, не черные рамки, как Юре показалось сначала, а темно-коричневые, под дерево. — Мне нравится правая, — Юри пил ромашковый чай, сидя в кресле. Он разглядывал стену, пока Плисецкий что-то клацал в телефоне. Подняв голову, блондин прищурился, стараясь понять, какая именно правая нравится Юри. — Там, где ты с ободком. — А-а, — Юра усмехнулся, — было весело, — Плисецкий отложил мобильный и вгляделся в фото, украдкой вспоминая тот день: кажется, это был февраль. Снег лежал местами, и тогда они с Юри еще поссорились, так как Плисецкому было откровенно жарко в теплой куртке, и он отчаянно боролся за право надеть просто толстовку. Победил компромисс — толстовка и термос в портфеле. На всякий случай. То был праздник, «День кошек». Странный неофициальный японский праздник просто был утоплен во всяком кошачьем стаффе до такой степени, что у Юры глаза разбегались — бежать и тискать огромную ростовую куклу-тигра, или же, пойти и пострелять в банки, чтобы выиграть игрушечного, опять же, огромного льва! Всякие конфеты, леденцы, мармеладки в виде кошачьих головушек, футболки, даже кеды и прочие ненужные и нужные вещи с кошачьей атрибутикой привели Юру в такой восторг, что Юри пришлось бегать за русским, чтобы хоть как-то за ним поспевать. Они пришли на праздник вместе с семейством Нишигори, и Юри ощутил себя «одним из них» — Юко, Такеши и Юри наблюдали за тем, как эти четверо детей старательно забрасывали шариками маленькую круглую мишень, чтобы выиграть побольше мармелада в форме кошачьих мордочек. Кацуки не участвовал в этом, но сделал несколько кадров на старенький, но сильный фотоаппарат — устройство стойко выдержало все, что происходило, и даже как-то упало на барную стойку, когда они решили немного согреться в кафе, взяв по напитку с рисунком довольного kawaii-кота. Юра был просто счастлив, и даже немного пожалел, что решил закрыться от социальных сетей — ему определенно есть, что показать! А конкретно та, «ушастая» фотография была сделана Юко. Девушка фотографировала своих тройняшек и нелепого супруга, что дурачился с ними, и уже желая отдать устройство владельцу, она увидела, как эти двое сидят на скамейке. Юри, ворча, все же отдает свой шарф Юре, что кутается в него по самый нос, пока японец расстегивает куртку. Плисецкий снял с плеча портфель и, когда тот уселся удобнее у него на коленях, Юри обнял его, ощущая, как Юра касается спиной его груди. Кацуки правда долго и даже немного злобно ворчал, пока Плисецкий допивал чай из термоса, немного кивая головой — кошачьи ушки не были пластмассовыми, и по ощущениям больше походили на оторванные уши плюшевой игрушки, и посему они забавно колыхались, стоило парню сильнее тряхнуть головой. — Скажите «чиз»! — весело пищит Нишигори и фотоаппарат издает писк, оповещающий о сделанной фотографии. Юра старательно и сосредоточенно кивает, заставляя ушки дрыгаться, а Юри пусть и выглядит недовольным, но взгляд — умиленный, а губы чуть кривятся в полуулыбке. — Особенно лежать с насморком, да? — Юри хихикнул, но уже давно беззлобно: этого подростка и правда трудно даже уговорить, так что было удивлением то, что все недолгое лечение от насморка Юра слушался. — Конечно. Ведь ты не поил меня всякой дрянью, как у нас некоторые это делают, — он вообще не очень любил болеть, ибо дедушка мужик закаленный, и таблеток особо не приемлет, отчего лук немного разбавленным теплой водой медом и водочные натирания — то самое, что «помогает». Конечно, правда немного помогало, но ощущения были просто отвратительные! — А лишь горячим чаем, — Плисецкий хохотнул, вспоминая это. Ох, Юри так заботился о нем! Постоянно ходил, ворчал, как будто бы Юре ноги оторвало, и тот вынужден за ним ухаживать. — И вязанными носочками, чтобы ноги были в тепле, — блондин любит теплые уютные носочки. Особенно те, что связала Хироко — теплая пряжа, что не щекочет и не колет! Да и вообще, практически все, что эта женщина подарила ему, или делала специально для него — обожаемое Плисецким, настолько, что он изо всех сил старался не показать своей растроганной души, благодаря лишь таким сухим «Спасибо!», но притом вкладывая туда столько, что даже сама Хироко проникалась особыми материнскими чувствами к этому котенку. — Помнишь вон ту, что третья? Второй ряд, — на стене висели все пятнадцать рамок, одна из которых была потертая, конечно, но вид почему-то был приятен. Рамки были в три ряда по пять штук, что позволило занять все пустое пространство такими домашними фото. — Тебе идет юката, зря не носишь, — Кацуки улыбнулся, глянув на немного зардевшегося Юру. Потому что та голубенькая, с розовыми перьями-узорами, подарок Юко на его день рождения. Девушка отчитала подростка за то, что он утаил от нее такой праздник, и посему подарок был подарен через время, что еще больше растрогало блондина. Юри давно казалось, что Плисецкий воспринимает ее очень близко и трепетно. — Она женская, — Юра хмыкнул и снова взялся за мобильник, но тоже посматривая на эту стену. Вообще то, что юката была женская его не тревожило. Найти такую мужскую на него — правда проблема, ибо он пытался. Они были либо детские, — а Юра давно не ребенок! — либо немного великоваты. — И я ношу ее, — блондин фыркнул, изогнув бровь. — Правда, не дома, а на источниках. — там она и правда к месту, и Юра очень часто ей пользуется после расслабления в источниках, но предпочитает делать это тогда, когда они с Юри либо наедине, либо гостей не так много. Как-то, одна семейная пара приняла его за девушку, чем немного обидела его. Ну и что, что волосы парня немного отросли и теперь достигают плеч?! Пф! Зато они мягкие и трогать приятно. — Ну да, — Юри усмехнулся, вспоминая тот курьез. Юра правда похож на девушку, сзади, особенно на льду. Грациозность этого взбалмошного подростка поражала и восхищала, правда, Юри старался долго не смотреть — фантазия и воображение рисовали странные картинки, за которые ему было очень неловко перед блондином. — О, а помнишь вот эту? — Юра даже поднялся, касаясь пальчиком самой крайней фотографии. Она была самая любимая у подростка, — но тот в этом ни за что не признается даже Юри, поэтому он велел повесить ее самой крайней, чтобы мол, место занять, — и вообще получилась случайно. — Конечно, — Юри поправил очки и закивал, улыбаясь. — Тогда к тебе еще та чайка подлетела. По-моему, она тебя запомнила, — парень хохотнул, тоже подходя к фоторамкам. Кацуки коснулся пальцем аккуратного, правда, немного поцарапанного защитного стекла, склонив к плечу голову. То было их совместное селфи, сделанное на телефон Юри. Парень сперва хотел сфотографировать океан, так как вдали виднелся какой-то лайнер, или что-то на него похожее, в абсолютно пустом пространстве. Солнце не было: пасмурная погода и отсутствие ветра позволили воде быть практически ровной, действительно гладью, имея четкую границу с небом. Выглядело просто потрясающе, правда, кадр не получился — рука Юри дрогнула, когда Плисецкий рыкнул на настырную птицу. Кацуки выдохнул и отогнал чайку, чуть шлепнув ее своим синим шарфом. Тогда Юра тоже заметил необычную для пляжа погоду, и видимо проникшись ассоциацией с домом, предложил Юри сфотографироваться вместе. Фотография вышла, даже сказать, «по-питерски романтичной». Юра часто видел, как именно на мосту фотографируются парочки, и считал это каким-то странным действом и предпочитал не заострять на этом внимание, хотя иногда рассматривал их лица, особенно когда дожидался дедушку на старом «Москвиче». За их спинами — серое небо и кусочек океана, на плече Юры — приятная тяжесть руки Кацуки, а щеки обжигает румянец от нежного поцелуя в висок. Удивленно вскинутые брови и кривоватая от смущения улыбка Юры выглядела забавно на фоне таких же алых щек Юри. Очки не дали отблеска, поэтому вишневые глаза японца тоже остались запечатленными с этим взглядом — радостный, и притом какой-то смущенный. Взгляд Юры тоже отдавал толикой смущения, но где-то в глубине этих изумрудов можно было увидеть этот приятный, влюбленный блеск — блик где-то у самого зрачка, едва заметным при беглом взгляде. — У тебя здесь глаза очень красивые, — Кацуки констатирует факт, ощущая, как Юра поднимает его руку, нагло обнимая за бок. Юри уже к этому привык, и вместо негодования, или ворчания из чистого приличия, лишь треплет его по светлым волосам, лаская его макушку легким поцелуем. — Я читал, что у вас в России много зеленоглазых людей, но ни на одной фотографии я такого же, как у тебя, цвета не видел. — Я ж этот, как его, уникум! — Юра польщен, и заметно смущен. Плисецкий особо не любит эти ощущения и чувства, но Юри умудряется заставлять их снова огнем пылать в сердце Юры, отражаясь румянцем на щечках. — А вообще, не знаю. Я не замечал, — пожав плечами, Плисецкий отстранился от японца и сладко потянулся. Он не признается, — совсем! — Юри в том, что ему очень нравится этот кадр, но кажется, то, что он вообще сюда попал говорит об этом само за себя. Поэтому Кацуки лишь хихикает и снова стискивает блондина, обхватывая это тельце под грудь, как обычно дети держат котов. Кацуки целует его в макушку, ведь если бы на голове у Юры были ушки, то поцелуй бы пришелся прямо между ними, и молча поволок за собой в спальню. Часы запищали о том, что обитателям дома пора спать — половина первого ночи не способствовала раннему подъему, но встать нужно будет, так что Юри решил просто взять и потащить с собой то, с чем заснуть намного проще. Хотя говоря по-честному, иначе бы Юра не лег: кормя японца этими «я сейчас» и «я скоро», он бы дотянул до двух часов и потом бы едва оторвал б от его груди голову! — Мряу, — полумурлыкающе произнес Плисецкий, даже показательно изобразив этот кошачий жест кулачком. Юра не был против, когда Кацуки так делал: собственнический позыв Кацудона ему нравится, и как-то приятно смущает.

***

Но всему когда-то приходит конец. Так сказать, логичное завершение даже самого приятного, или самого неприятного, что случается в нашей жизни. Усталость ли, порыв ли, глупость ли — все может ознаменовать тот самый конец, который порою просто необходим, потому что глупость и абсурдность ситуации, зачастую, просто зашкаливает, заставляя задыхаться от своего же, будто природного, тугодумия или страха. Юре было по-настоящему страшно. Сердце пропускало удар каждый раз, когда он приподнимал голову от подушки, намереваясь все же сделать это, но после — опускал обратно, аккуратно, чтобы не разбудить спящего рядом японца. Каждый раз, размыкая губы в желании сделать это, тревожа голосовые связки в желании произнести то, что так необходимо, Юра выдыхал так тяжело, что чувствовал себя надувным шариком, что сдувается до состояния резиновой тряпочки. Он нервно гладил темную простынь, сминал ее пальцами, чувствуя нарастающую тревогу. Печальный опыт окутывал его голову разными предрассудками, разными негативными мыслями и самыми отвратительными, нелогичными сценариями, потоком несвязных рассуждений, что заставляли болезненно жмурится и шептать излюбленные русские ругательства. Каждый раз, разжимая веки он видел перед глазами какие-то цветные точечки, напоминающие тв-шум, когда отключаешь этот пресловутый кабель, или двигаешь антенну. Плисецкий снова ощущал, будто кровать начинает вибрировать, не замечая, что это — потряхивает его собственные руки, что тот сует в небольшой проем между матрасом и стеной, стараясь унять стресс и волнение, думая о том, какой он идиот. И почему все самое важное, и самое нужное приходит в его голову в самый не подходящий, черт возьми, момент?! Почему не часа четыре назад, не день назад, не даже вчера?! Когда это было бы уместнее и логичнее? Нет, Юра решил, что именно в четыре часа пятнадцать минут и, если верить собственным подсчетам, сорок восемь секунд ему необходимо было об этом сперва подумать, а потом подумать о том, как бы это воплотить?! Тяжело выдохнув, Юра аккуратно убрал теплую руку, что нежила его талию в своих объятьях. Юри недовольно засопел, не ощущая теплого и мягкого тела рядом, и Юра, испугавшись, что японец — проснется, сунул ему под бок теплую подушку, что нагрелась под их одеялом. А сам он вышел в гостиную, откуда аккуратно протопал в кухню. Отсутствие двери его немного нервировало, поэтому он быстро поставил чайник, что благо не шумел, закипать и уселся в самый угол софы. В окно бьет совсем легкий свет фонаря, и Плисецкий ругается про себя, зашторивая окно до самого подоконника: жалюзи чуть скрипнули, заставляя парня едва не поседеть, а потом послушно и тихо опустились вниз. Наверное, каким-то там «высшим силам» наблюдать за этим просто надоело, и они решили сперва замучить этого юного блондина, посылая ему в голову странно-навязчивые мысли о том, что мол «эй, ты, хватить ходить вокруг да около и мешать ему жить своим тугодумием!» и притом таки вторить это, не щадя чувств и эмоций, что иногда, в минуты личного пространства и уединения, откровенно тревожили. Юра боялся того, что это повторится. Он так привык к этой жизни, что иного не видит. Не представляет: ему не хочется, по большому счету, чтобы что-то менялось. Этот мир «френдзоны» его вполне устраивал, правда, Юра не раз замечал, что Кацуки задерживается в душе подольше, особенно после того, как Плисецкий потерял остатки совести и стал спать с ним в одной постели. Меж ними всегда было одеяло, и плотно прижаться удавалось только торсом, но и этого, как Юра сам понимает, взрослому парню достаточно, чтобы «того». Да. В Юре был откровенно необоснованный страх того, что Кацуки его, собственно, «отвергнет». Серьезные перемены и чертов пубертатный период просто ломают парню мозг, заставляя бояться того, чего по сути бояться не нужно. Наверное, даже слепая старушка, что часто сидит на лавке у киоска, мимо которого они постоянно ходят под руку, догадалась об этих чувствах, что Юра испытывает к японцу. Ему не очень ясно, что к нему испытывает Юри, ведь его стремление защитить и отгородить заметно давно, а с появлением Виктора еще больше усилилось. Если бы Юра был раза в четыре меньше и вообще котенком, а Юри — взрослым псом, то мало того, что Плисецкого бы постоянно таскали в зубах за шкирку, так и Виктор бы точно лишился своих рук, если бы решил погладить Юру в присутствии Кацуки-пса. Поэтому Юра старался об этом не думать и не замечать. Да. Такой вариант был для него оптимален примерно до тех моментов, когда сердце оттаивало от заботы Юри, и даже ворчащий японец пробуждал в нем еще больше желания оказаться ближе, — хотя куда ближе? — чем есть сейчас. Юра рассуждал об этом уже целый час. Совсем скоро зазвонит будильник, и самое странное сейчас для Плисецкого-то, что это сложно. Куда легче было бы сказать о своих чувствах, и признаться в них месяца эдак четыре назад, да, особенно в Новый год, чтобы совсем романтик был. Или хотя бы три назад, о да, когда еще не было так трудно сказать вполне себе очевидную вещь, а главное — принять и осознать до конца, и жить с этим новым ощущением. С новым «статусом», наверное? Юру устраивает статус «очень близкий друг», хотя мозгом он понимает, что таковым для Юри есть Пхичит. Знаете, есть такие люди, которых рядом совсем не наблюдаются, но когда они говорят о своем приезде, в разговорах их упоминают намного чаще, и такое чувство, будто этот человек уже приехал и года три живет рядом? Вот именно это ощущение Юра и испытывает в течение почти всей недели, ведь неделю назад Пхичит и оповестил Юри о том, что приедет навестить. Тогда Плисецкий почувствовал эту болезненно-приятную правду — нужно перестать водить прежде всего себя за нос, и четко, точно так, сказать, что любит Юри и вообще пора перестать играть этот идиотский спектакль с «мы просто очень близки друг с другом, поэтому я ем из его тарелки, сплю с ним в одной кровати, сморкаюсь ему в руку, а он не переживает по этому поводу, носит меня на руках, развязывает мне коньки и вообще говорит о том, что я лучшее, что у него было в жизни». Плисецкий никогда не забудет тот вечер, когда они остались без света, и Юри по-честному признался, в очередной доверительно-интимном разговоре, что Юра — лучшее, что было в его жизни, несмотря на внезапность и откровенную абсурдность появления рядом. Плисецкий покраснел от этого воспоминания и спрятал лицо в ладонях, нелепо улыбаясь. Отросшие волосы позволили ему совсем закрыться от итак пустой кухни, и точно сказать себе, что вот он сейчас встанет, разбудит Юри, и… Ляжет рядом, о да. Блондин бессильно сидел на софе, свесив ноги с подлокотника. Плисецкий не был способен на столь глубокий самоанализ, и поэтому практически все объяснял своим страхом повторения того, что было с Виктором, хотя на самом деле, итак сложно было сказать, в чем причина такого «сокрытия» истинных чувств. В своей ли упертости, или в том, что так было комфортнее? А сейчас до одури страшно, что что-то пойдет не так, да и как-то уже неуместно? В общем, это так в стиле Юры — просто войти в дерьмо по самое шею и тщетно пытаясь оттуда выплыть, когда тянет только сильнее. Он всегда агрессивничает, когда даже в своей голове достигает правды для себя. — Глупый, — почему-то, обозвать хотелось Юри, — зачем ты так со мной, — Плисецкий потирает нос, коим стал уже шмыгать. Юре в силу возраста, наверное, и подросткового мировоззрения хотелось найти виноватого в своих бедах, даже душевных, хотя кажется, ему для этого достаточно взглянуть в зеркало. Юри каждый день привязывает его к себе все ближе и ближе, и Юре хочется все чаще касаться японца. Но почему-то в своей слепой влюбленности он винит Юри, пусть и не со зла. — Люблю тебя, дурак ты, — фырчит парень и потирает глаз рукавом, хах, пижамы Юри. — Вот как, да? Юра решил, что ему показалось, и не поднял взгляда. До тех пор, пока не понял, что чайник — вскипел, а значит, издал громкий, противный писк. Плисецкий нередко останавливает чайник до этого писка, особенно когда полуночничает, чтобы дать работающему Юри поспать. Плисецкий испуганно глянул на чайник, из носа которого уже даже пар не идет в клубами, а потом и на темную фигуру, что включает «маленький свет», над комфорками, вместо огромной лампы. — Юри! — пищит мальчишка и прикрывает рот. Он даже не припомнил, на каком языке говорил, но даже если и на русском, то Юри его уже в силах понять — Кацуки языки давались намного лучше и успешнее, чем Юре, так что по русски тот может сказать многое, но вот поймут ли его с его дичайшим акцентом — другой вопрос. Кацуки смотрит на него немного мутным от света взглядом. На Юри очки, так как он не выходит без них из комнаты, ибо у Юры есть привычка бросать на полу то, чем занимался. А переломать себе ноги коробками он не хочет. — Ты… ты что, не спишь что ли? — Юра пытался придать голосу грозности и одновременно отстраненности, но получилось очень плохо. Неубедительно, причем настолько, что Юре даже стало стыдно за свои оценки за артистизм в фигурном катании. — Нет, не сплю, — Юри проснулся даже не от противного писка чайника. А просто от того, что Юра долго не возвращался. Обычно, Юра приходит сразу же и топчется на Юри, как кот, пытаясь устроиться удобнее, но видимо, этого кота что-то сильно тревожило. И Юри был прав. — Ты поэтому не находил себе места? — Юри давно замечал странности в поведении Юры, но в последнюю неделю, ну может, полторы, они достигали своего «апогея». Кацуки был этим очень взволнован, ведь вспышки плохого настроения от напряжение Юры были чаще, и японца это не радовало, конечно же. Вместо ответа на свой вопрос, Юри услышал шмыг носом и какое-то бормотание, и выдохнув, подошел к Юре поближе. Брюнет мягко опустился на колено, чтобы быть немного пониже Плисецкого, и взял его за влажноватые ладони — видимо, правда взволновался и снова закрывал лицо ладонями до едва ли не удушения. — Юра? Это тебя тревожило? — Кацуки стоит множества усилий, чтобы вести себя так спокойно. На самом деле, его не первый месяц одолевают вполне естественные потребности и позывы от слишком тесного ночного соприкосновения, он прилагает множество усилий, чтобы гладить не эти красивые, аппетитные черт подери бедра, а голени и просто уйма, уйма сил для того, чтобы бороться с желанием щекотать его аккуратный подбородок, а после вести рукой до самой шейки, обводя выступающий кадык, и впиться губами в нее, как вампир, оставляя свои собственные метки. А потом нежно любить это создание, вырывая из его груди стоны. От этих мыслей у Юри всегда идет кругом голова, ведь всю свою душевную любовь, столь невесомую и столь невинную он отдает каждый день. Ухаживая за ним, заботясь о нем, даже ворча, ругая, и откровенно злясь, обижаясь — все это тоже признаки ответного чувства, но Юри молчал. Юра ребенок, чьи чувства, порою, непонятны даже ему самому, и Кацуки решил повременить. Подождать. И именно это ведь стало толчком Пхичита к приезду: Юри было проще пережить эти душевно-любовные муки, так как у него был этот «властитель хомяков», которому он писал, рассказывал, изливал свои чувства по этому поводу. Чуланонт сперва обозвал их «королями френдзоны», а потом, будто сжалившись, все же посоветовал «подождать, пока маленький созреет». Юри оскорбился такому слишком уменьшительно ласкательному слову в адрес Юры и немного грубо попросил Пхичита его так не называть. Потому что это неэтично, да и… Кацуки немного ревнует. Причем ревностью не той черной и страшной, что душит своими холодными ручонками, а такой, немного детской. Так что Пхичит не обиделся, и в конце концов пообещал почтить их своим визитом. Как раз таки, вот. Познакомиться с тем, кто так лихо изменил его давнего товарища! Но Юре знать об этом было не нужно, поэтому Кацуки сказал, что вот просто, там, «соскучился», все дела. Юра поверил, да и спрашивать, признаться, второй раз не стал. А теперь Кацуки кажется, что Пхичит приедет действительно потому, что соскучился и решил отдохнуть. — Да, — сипло, и спустя много времени ответил Юра, сжимая руки Кацуки. Они давно живут как пара, черт подери, Юко уже подтрунивает, на пару с Мари, Кацуки, потому что одно дело, когда проходит полтора, два месяца слишком явной любви, но когда проходит почти четыре, и оба уже не стесняясь держатся за руки, — ах, нет, не потому, что это приятно, а потому что «он же потеряется» и «он же неуклюжий»! — катаются кругами, говоря о том, чем они сегодня будут ужинать, и уже ходили вместе в мебельный, чтобы выбрать новый, чтоб их, диван, это уже заставляет раздражаться всех! По крайней мере, даже Такеши прикладывал ладонь ко лбу, когда Юра фырчал, что мол, «мы просто продавили старый диван», даже не понимая, насколько странно эта фраза звучала. И при всем при этом, сказать о том, что любит — Юре трудно. Это чувство витало между ними так, как будто так и нужно, и произнести это вслух было трудно и стеснительно. — Меня это тревожило, — уже немного громче говорит Юра, но все еще не поднимая на Юри глаз. Это выглядит странно, но Юра не может иначе — он сомневается, что взгляд Кацуки останется прежним, а не изменится в какую-то непонятную сторону, заставляя вздрагивать, к примеру, или же вовсе ощущать легкий холодок, что корочкой образуется между ними. А этого ведь так не хочется! — Очень. Я… мм… Жэ тэм, вот. — Юра пищит, словно котенок и закрывает лицо ладонями, нервно хихикая. Насколько же, собственно, жалко он выглядит? Юри плотно сжимает губы, подавляя желание хихикнуть. Внезапно, в его голову закралась мысль — а так ли Юра признался в любви Виктору? Быстро откинув ее подальше, куда-то к совсем смутным воспоминаниям, парень подвинулся поближе и обнял подрагивающего от смеха подростка, гладя по голове. — Je tʼaime, — Юри улыбнулся, когда Плисецкий поднял на него полные удивления глаза. Подросток смотрел на него так недоверчиво, словно он сказал что-то явно не то. Кацуки мягко погладил его по голове, ведя ладонью к самой щеке. Для большей драмы, было бы неплохо поцеловать его хотя бы в нос, заставляя фыркать, но японец заступорился. Ведь словесно это представить намного проще, чем в действительности это сделать. Юра сжал ладонь японца, коей тот вновь взял его за руку, и приоткрыл рот, вновь желая что-то сказать, но умолкая, тупя взгляд. Юре немного неудобно, неуютно, странно, но притом приятно, тепло и даже сладко, в общем, достаточно необычно, и поэтому Плисецкий откровенно растерян. Подобное бывает, когда хочется всего и сразу, но потом что-то идет совсем не по плану, а дальнейших действий просто не было придумано. Первый «отмер» Юри. У него затекла нога, так как он по-прежнему сидел на одном колене перед софой, где зажато, неестественно странно сидел Плисецкий. Японец чуть облизнул губы, так как ощутил, что стала появляться корочка от тяжелого дыхания, и чуть сжал ладошку Юры в своей. — Я украду твой первый поцелуй? — о, как же хочется, чтобы и правда был первый! Настоящий, «взрослый», любовный и трогательный. Юри давно манят эти губы, и если бы не желание лучшего для Плисецкого и настоящая любовь к нему как к человеку, пусть и еще, грубо говоря, растущему, то возможно Юри бы не вытерпел так долго. Юра еще шире распахнул глаза, и в этом взгляде Юри точно увидел немой вопрос из серии «а это не больно?» и, лишь легко улыбнувшись, поддался вперед. — Я тебе доверяю, — это своеобразное «доверяю» для Юры значит тоже самое, что и «люблю», поэтому Плисецкий, с красными, словно помидоры, щеками, зажмуренными глазами замер, послушно потянувшись вперед. Будто бы поцелуй, особенно — первый, это правда больно. Конечно, Юри не обладал таким уж солидным опытом в поцелуях, но они были, пусть и не совсем в серьезных отношениях-интрижках. Японец мягко кладет ладонь ему на щечку, а второй — обнимает за талию, потягивая на себя. Юра сперва резко упирается руками тому в плечи, чтобы просто не слететь с софы, а когда мягкие губы накрывают его собственные — сжимает пальцы до боли, от которой Юри жмурится, но продолжает действовать мягко и даже ненавязчиво. Первый поцелуй — на то и первый, чтобы быть таким трепетным, интимным и настоящим. Юри чуть смял его верхнюю губу своими, позволяя ощутить его и просто привыкнуть. Юра робко поддался еще ближе к японцу, обнимая его за шею, тем самым позволяя Юри быть немного увереннее, — или же, жестче, — и поцелуй стал глубже. Юра вздрогнул от ощущения чужого языка на своей верхней губе, и чуть отстранился. Конечно, в фильмах все же не видно, как поцелуй происходит по-настоящему, и выглядит либо чересчур сексуальным, либо чересчур актерским, поэтому Плисецкий и представлял его немного иначе. — Все хорошо, — Юри улыбается и поднимается, подхватив его под бедра. Стройными ножками Юра обнимает его за пояс, коленями упираясь в бока, — и не больно, правда? — Противный, — Плисецкий смущается и тычется носом ему в плечо, чувствуя, как сердце просто не останавливается, стуча так быстро, как никогда доселе. По телу проходит разряд тока, просто даже от осознания происходящего, отчего он снова пищит и по-кошачьи ворчит, стискивая шею Кацуки. — Юри-и-и, — урча, Юра обнимает его уже под лопатки, чтобы поудобнее усесться в его руках.