Advienne que pourra!

***

Мужчина курил в форточку. Минако лениво сопела на постели, и одеяло прикрывало ее обнаженное тело лишь каким-то лоскутом, едва скрывая округлые, немного розоватые ягодицы. Никифоров украдкой посматривает на посапывающую японку, выдыхая кольца дыма. Мужчина гладит пальцем оконную пластиковую раму, чуть царапая ее коротким ногтем. Виктор прикусывает губу, чувствуя горьковатый привкус сигареты, и тушит ее в горшке с цветком, бросив окурок в пепельницу, что и без того переполнена. Он выкурил, кажется, чуть больше пачки сигарет — он не позволяет себе курить во время соревнований, и преддверии их, так что в период межсезонья вся его квартира, особенно спальня, пропитывается никотином. Но Виктор, любя своего питомца, часто проветривает даже в минусовые температуры. Блондин не мог уснуть — несмотря на жаркий вечер и ночь, в нем не было усталости. Лишь легкое утомление и какая-то накатившая меланхолия, кою он вновь топит в чашечке кофе. В квартире Минако он, кажется, второй раз, и уже освоился. Женщина чем-то напоминала ему одну из давних любовниц, по характеру, так что к ней подход он нашел быстро и без бутылки красного полусладкого. К сожалению, Окукава слишком взрослая, и Виктору с ней порядком неинтересно. Удовлетворяя свои мужские потребности, Никифоров отплачивает ей лишь подобием какой-то интрижки, «курортным романом», так как кроме привлекательной внешности и аппетитных форм, к сожалению, в ней он ничего не нашел для себя. Несмотря на всю ее страсть с постели и алые отметины на пояснице, спине и плечах Виктора, тот лишь закусывает губу каждый раз, когда та намекает на вопрос из серии «я тебе нравлюсь?» и врет, что у них есть что-то общее. Конечно, отчасти это правда, но фигурное катание и балет — больше профессиональная деятельность, нежели хобби. Никифоров привык к ответной отдаче. Мужчина, обычно, если и выезжал за границу, или коротая время на российских курортах, не оставался без внимания — обилие людей, постоянное движение не располагали к такому консервированию и относительному одиночеству в крупном городе или мегаполисе, хотя Хасецу и городом трудно назвать. Виктору здесь нравится — красиво, спокойно, но эта пустота тревожит фигуриста, заставляя нервничать каждый раз, когда рядом нет хотя бы птиц, что развивают своими голосками образовавшуюся тишину улиц. Здесь же, в этой действительно дыре, практически ничего не было. Ничего того, к чему Виктор привык — мужчина флиртует, заигрывает, «строит глазки», но в большинстве случаев — это бесполезно, и видимо японский менталитет действительно непробивной перед даже именитыми иностранцами, поэтому блондину кажется, что он начинает чахнуть. С их с Юрой встречи прошло немного времени, но этого оказалось достаточно до окончательного опустошения. Этот подросток был невероятно сладок и аппетитен в своем страхе — когда изумруд его глаз блестел в этой панике и тревоге, сердце Никифорова словно оттаивало от скучающей мерзлоты, выжигая остатки души мужчины без остатка. Признаться, Виктор немного жалеет о том, что собственноручно прогнал парня — порядком не подумал о том, что тот может принести немало пользы даже не столько катанию, в России, сколько ему самому. Теперь Виктор с сожалением наблюдает за тем, как из сердца Юры испаряется это ощущение прекраснейшей, красивейшей зависимости и беззащитности, особенно рядом с этим противным япошкой, что словно зверь вцепился в юное тело! Виктор фыркнул, залпом осушив чашечку кофе, поднимаясь за еще одной порцией — кажется, он выпьет все, что осталось со вчерашнего вечера. Опустившись обратно на свое место, точнее, в угол софы, Никифоров чуть нахмурился, постукивая пальцами по столу. Если бы он был сказочным персонажем, этаким «ведьмом», то его руки давно бы иссохли, показывая все больше признаков старения, и его платина волос давно бы выцвела до настоящей, старческой седины. Конечно, это утрировано и даже комично, зато точно отражает все то, чего Виктору не хватает — мужчина чахнет, и сохнет изнутри, так что ему придется искать очередной бокал сладкого вина, чтобы наполнить свое тело упругостью и жизнью. Жилище Минако не было шикарным, как у Виктора в Питере, но достаточно «вытянуто». Один большой коридор, в конце которого, в кухне, было видно большое окно. Виктор побаивается подобной планировки, поэтому сейчас, сидя в этой самой кухне, старается не смотреть туда, в коридор — в кухне не было двери, лишь немного низкая арка, но так даже лучше: открыть дверь и увидеть столь огромный проход было бы настоящим ужасом для Виктора, так что тот предпочитает такой вариант. Чтобы отвлечь себя от ненужных мыслей, что так и лезут в голову — о «голоде», о безделии и о своих недожеланиях, — мужчина взглядом цепляется за все, что попадается. Например, на полке слева от холодильника неровно стоит декоративный чайник, который видимо предназначен для вот этих вот «чайных церемоний», — хотя, Виктор не уверен, японский ли это обычай вообще, — и о, какой милый синий магнитик из, видимо, Ванкувера!.. Чашечка, из которой Виктор пьет, была белой с красной каймой, в которую перетекала эта декоративная ниточка узоров с самого донышка… — Кажется, мне хватит, — констатирует факт Никифоров, хмыкая. Ему иногда казалось, что думать — вредно, а еще хуже — думать много. А Витя сим как раз таки и грешил: иногда он думал так много, что голова начинала болеть по-настоящему. Так и сейчас — он думает об этой блондинистой суке, которая несправедливо занимает место в его мыслях. Виктор раздражается от Плисецкого еще больше, и если раньше он испытывал к нему действительно какую-то более нежную привязанность, как к маленькому перспективному фигуристу, то сейчас он больше, чем просто… соперник, наверное. Что-то в нем есть такое, чего Виктору невероятно хочется: украдкой мужчина даже подумал, что пушкинскую трагедию вполне себе легко повторить не только в поэзии и музыке. Блондин неприятно скривил лицо: ему не хватает внимания, без которого он думает о таком бреде. Ведь кажется, что все, что ему сейчас действительно нужно — так это та тревога, что сотрясала эти изумрудные глаза напротив, эти слезы, что словно расплавленный драгоценный камень блестели на его щеках, восхитительно алых. Красные от укусов губы, испуганные глаза, хлюпающий нос и такая умилительная, прелестнейшая просьба прекратить это насилие, что доставляет невероятное удовольствие, сравнимое лишь с оргазмом, Виктору! Он часто общается с детьми и подростками — шквал энергии, что эти отвратительные существа направляют к нему, сработали по типу батареек, и если бы не эта необходимость во внимании и всеобщей любви, — или ненависти, хах! — то вряд ли бы Виктор присутствовал на мероприятиях, связанных со спортом для детей. Отвратные, противные, сопливые, недоразвитые существа раздражали брезгливого мужчину, но глаза, полные обожания — заставляли притупить эти чувства, и выпивать их до дна, до изнеможения, пока эти сопляки не уставали чересчур быстро для их возраста. Но Юра — это что-то, что необходимо было устранить, да так, чтобы от этого была польза. Этот блондин отобрал своим отъездом эти самые батарейки — Яков был настолько сперва зол, а потом и встревожен, что о каких-либо мероприятиях пришлось забыть, Мила могла часами ностальгировать и трещать о том, как скучает по этой блондинистой падали, даже Гоша не оставлял эту ситуацию без своего «важного» внимания! Кажется, даже Барановская скучала по этому сопляку. Виктора передернуло. Ему неведомо, как этот мальчишка обратил к себе столько людей просто своим существованием. Никифоров старался развлечь своих коллег и знакомых, но то было тщетно — все мысли были заняты Юрой, Юрой и еще раз Юрой, отчего Виктор не выдержал, и в очередном интервью, кажется после первого месяца отсутствия этого блондина, грубо рявкнул на журналистку из-за очередного вопроса о Плисецком. Да так, что девушка даже потеряла дар речи, походя больше на пышнотелую рыбку. Он решил, что с него хватит тогда, когда слишком сильно стиснул чашечку. Если бы Минако увидела это, то точно бы разозлилась, и посему, чтобы не сломать что-то еще, Витя решил уйти в душ. Его угнетал этот длинный коридор, вокруг которого, будто бы, расположены комнаты. Длинный коридор с дверьми — это просто то, что так пугает мужчину, особенно в такую темень. Ведь окон почему-то в квартире немного. Буквально, три — в гостиной, в спальне и в кухне. Хотя спальное окно окном и не назвать — лишь форточка, открывающаяся «наверх». В душе он обдал свое тело горячей водой. Светлая кожа тут же покраснела, и ее стало пощипывать на местах царапин — Минако потрепала его. Настроив более прохладную струю, Виктор ткнулся лбом в кафельную плитку: ему сложно наедине с собой, ведь лезут не те самые мысли. Например, иронично, но он все еще думает об этих золотых волосах, которые хочется сжать и так сильно за них дернуть, чтобы можно было слышать этот приятный шейных щелчок, а после заметить прыснувшие слезы, что наконец потушат этот завидным огонек внутри, и скривить губы в блаженной улыбке. Виктор вновь добавляет горячую воду, обжигая собственную кожу. Отрезвляя собственную голову, он шипит на царапины, что неприятно щиплет. Никифорову часто казалось, что он скатывается в самое дно своей собственной жизни и мироощущения, ведь он совсем недавно отправил Якову смс-ку, что мол, решил найти свое вдохновение, и все дела, но в ответ получил лишь какое-то одно, жалкое слово «хорошо». Не такую реакцию Никифоров ожидал, не такую он хотел, разумеется. Впасть в забвение чужого сознания он не желает и не хочет, ведь еще рановато для такого события. Тяжело дыша, он нащупал какой-то шампунь, что просто вонял мятой, и принялся намыливать волосы, надеясь расслабиться.

***

— Смотри, — Минако, которой Виктор любезно согласился помочь в переноске стеллажа для своей студии, удивленно вскинула брови. Она держала в руках какую-то кубическую вазу, что напоминала лава-лампу. — Это же Кацуки с Юрио, — полушепотом сказала она, ткнув острым локотком Никифорову в бок. Тот выбирал какую-нибудь интересную безделушку для своей собственной обители в Питере. — М? — нахмурившись, он оставил статуэтку и обернулся: блондин не сразу понял, кто такой «Юрио», и лишь вглядевшись в две фигуры, что снуют между рядами со всякими безделушками, понимает, о ком идет речь. Если Юри он со спины не узнает, — как и любого другого азиата, — то эти блондинистые волосы и шапку с тигриным узором — пф, извольте. По одной шапке можно догадаться, кто ее обладатель! — Ах, и что? Хочешь поздороваться? — несмотря на то, что Окукава была все же старше, Виктор не мог обращаться к ней на «вы». Ее характер, громкий и звонкий голос и нетронутое старением лицо к этому просто не располагали! — Нужно бы, — немного досадно произнесла она, все же прижимая к груди кубическую вазу, — но им, видимо, и вдвоем неплохо, — Минако мягко хохотнула, с нежной улыбкой смотря на пару. Юри поднимает Плисецкого на руки, чтобы тот смог дотянуться до так понравившихся ему вчера фарфоровых кошечек с дырками между ушей, и блондин, бережно беря набор каких-то кислотно желтых котов, дергает ногой и целует Юри в нос, что-то бормоча. Виктор лишь закатил глаза — такие виды ему были неприятны, и он предпочел отвернуться обратно к стеллажам, хотя эти двое так и приковывали взгляд, а в особенности он падал на крепко сцепленные руки. Светлые пальцы Юры выделялись на фоне немного желтовато-смуглой кожи рук Юри. Их нежности и трепетность на людях могли бы продолжаться куда дольше, если бы у них не было цели, ради которой они вообще сюда пришли. Помимо солонок и перечницы, пришлось добирать к ним лимонные шторки, которые Юра обязался самостоятельно повесить. И пока Юра рассматривал картинки со шторами в этой расцветке, Кацуки решал вопрос с софой. Старый диван был просто никчемным, неприятным и давно жестким, и Юри договаривался о вечерней доставке прямо на дом. Собрать такой диван-софу, кхм, достаточно просто, тем более с инструкцией. Так что Юри предпочел выбрать вечернее время, тем более, Пхичиту только в радость будет наблюдать за тем, как кто-то другой работает. Эта странная черта тайца Юри всегда веселила, но в спортлагере — раздражала, ведь они жили в одном помещении, и кажется, Чуланонт палец о палец не ударил! Хотя упрямо делал вид, что что-то делает.

***

— Что тебя тревожит? — Минако сидела на подоконнике, поправляя жалюзи. Виктор придерживал ее за бедра, искоса наблюдая. — Выглядишь плохо, — Окукава обладала странным даром обычности. Она умела делала вид, что ничего не было с Виктором от слова «совсем», если поблизости были ее воспитанники или кто-то знакомый, будто бы их могли осудить за такую легкую, ни к чему не принуждающую связь. — Ничего особенного, — Виктор хмыкнул. — Ты закончила? — у него затекли руки, но судя по звукам, стоять в одном положении придется долго. Не то, что ему было трудно — он привык к этому «затекшему» ощущению, просто он ни разу не видел, чтобы с жалюзи так возились. — Или может, все же я?.. — Нет, — шатенка фырчит, словно кролик, и тянется, выгибаясь в спинке. — Я закончила, просто ты отвлекал меня своим видом. Словно наелся лимона, — танцовщица разворачивается, упираясь острыми локтями в свои бедра. Она упрямо смотрит на Виктора, склонив к плечу голову. — Расскажешь? — Если мне понадобиться жилетка, у меня есть, кому позвонить, — грубовато ответил блондин, запустив пятерню в светлые волосы, чья платина стала приятно переливаться даже на искусственном, блеклым свету. — Лучше… Расскажи-ка мне о Кацуки Юри, — Никифоров глянул на детей, что о чем-то негромко говорили. Он знал, что в группе Минако почти тринадцать человек, а на скамьях сидят лишь три, так что у них еще есть время. Да и судя по тому, как загорелись эти медовые глазища, обрамленные пышными накрашенными ресничками, тема — подходящая. …в общем, Виктор узнал много нового. Минако с упоением вспоминала юношеские годы Юри, едва ли не с материнскими слезами на глазах рассказывала о той «злосчастной депрессии», из которой его вывел Юра. Несмотря на то, что Никифорову были интересны последний год-полгода жизни этого японца, Минако протараторила, кажется, едва ли не всю жизнь Юри, о которой Вите знать было неинтересно. Видимо, придется в следующий раз четче формулировать свои мысли и свои желания. Виктор отметил про себя достаточно много интересных замечаний, не оставив без внимания даже то, что Юра живет не в Ю-топии, как ему казалось изначально, а с Кацуки, в его квартире. Также девушка упоминала брезгливость брюнета, которая почему-то не распространяется на Юру. Словно этот светловолосый стервец даже особыми соплями обладал, потому что Виктору неприятно защекотало горло, когда Минако упомянула о сморкании в ладонь. Мужчине стало не по себе, но рвотный позыв улегся тогда, когда та неловко намекнула о том, что Юри когда-то нравился Виктор, и он даже скопировал его программу, прямо у нее в классе. Блондин сперва усмехнулся, не поверив, но Минако выглядела достаточно серьезной, и по ней не сказать было, что она врет. Шатенка все еще сидела на подоконнике, устало выдыхая. Она за столь короткое время наговорила столько слов, и выпалила столько очень даже личных воспоминаний, что даже дети на скамьях умолкли! Видимо, бирюза глаз напротив гипнотизировала, заставляя терять счет времени и утратить некий «фильтр», через который мы все пропускаем чересчур личные подробности. Где-то ведь стоило даже опустить, приукрасить, но та выпалила все, что было как на ладони. -…вот, — в завершение добавила она, наматывая на палец прядку волос. — Что-то я… разошлась, — Окукава чуть улыбнулась, правда улыбка тронула ее губы в несколько грустном виде — шатенка любит Юри, и ее сердце трепещет от такого рода ностальгии. — Я сам попросил тебя об этом, — Виктор вновь улыбается, мягко касаясь ее щеки. Никифоров целует ее руку и, обняв за талию, прижимает к себе, спуская с этого злосчастного, и почему-то еще прохладного подоконника. — Просто… Мне было интересно, почему Юра не хочет домой, — Никифоров пожал плечами, запуская руку в ее волосы. Волосы Минако были жесткими, но приятными: казалось, что они никогда не спутываются, ведь даже в постели блондин наматывал эти космы на кулак, а после — пропускал их сквозь свои пальцы, не заметив ни одного «узелка». — Юри как-то сказал, что вы с Юрио знакомы, — шатенка прикрыла глаза, поддавшись спортсмену. Тонкие руки обнимают его за пояс, чуть стиснув ткань. — Может, хоть это мне расскажешь? — Мы тренировались вместе, не боле, — голос блондина огрубел, и он чуть сильнее сжал ее волосы, оттягивая назад. — Не нужно об этом, ладно? — Виктор не хотел бы менять эту приятную атмосферу, но кажется, это простое «Юрио» просто разрушило все, хотя ничего толком еще не прозвучало. Или Виктор слишком много затаил в себе на этого подростка, что оказался сильнее, чем он думал. Никифоров отступил от Окукавы, что томно выдохнула. Она зашипела от тянущей боли, причиной которой стал жест Вити, и одновременно от напора, что мужчина проявил. Виктору невероятно идет, по ее мнению, быть таким жестким, ведь эта дружелюбная улыбка, что очень часто украшает едва ли не идеально красивое лицо, не каждый раз «к месту».

***

Уже близятся сумерки. Несмотря на то, что Никифоров специально гулял по окрестностям этого городишки, найти Юру ему не удалось: он увидел Кацуки, которого узнал по голосу и мгновенно проклял за вполне приятный тембр, и даже приметил какого-то знакомого фигуриста рядом с ним — Витя просто не вспомнит его имя, — и верно посчитал, что они друзья. Уж больно тесно они общались, и это было совсем не то, что нужно. Блондин уже начинал злиться, отчего ему было вдвойне несладко: Виктор не привык ощущать себя от чего-то или кого-то зависимым, и как бы он не старался себя убедить в другом — это было видно. Почему-то ему был необходим Юра: этот мальчишка был, в его понимании, еще таким сочным и таким живым, что это нужно было немедленно исправить. Ведь Никифоров действительно жалел, что так поступил! Собственная брезгливость и эгоизм часто ставили палки в колеса разуму, чистому и более менее трезвому. Взяв кофе, и отдав чуть больше, чем было нужно, — как же не дать на «чай» симпатичной девушке? — Виктор быстро покинул жалкую шаткую кафешку, не спеша продолжая свой путь по длинным и полупустым асфальтированным дорогам, кои наверняка будут завидовать той черноте, что охватывает все мысли Никифорова. Унизительное чувство, что жрет его изнутри, и ему кажется, что он в своем черепе слышит это чавканье, сочное, и невероятно тошнотворное. — Блядь! — громко ругается Виктор, чувствуя, как ладонь обжигает горячий кофе. Он слишком сильно стиснул пластиковый стаканчик, и все, что там было — теперь пятнами украшает его бежевый плащ, темный шарф и немного джинсы, на бедрах. Виктор роняет стаканчик и отчаянно машет рукой, чувствуя, как внешнюю сторону ладони печет: быть может, останутся лишь красные следы, а не полноценные ожоги? Да впрочем, неважно. Никифоров зол, и теперь еще — расстроен, и тем более — замечен. Конечно блондин не хотел наступать этой азиатской парочке на пятки, но ноги, почему-то, сами вели его за Юри и его другом. Гонимый странным ощущением, внутренним, он следует за Кацуки, хотя в голове нет ни одной мысли об этом японце — разве что, что-то смешанное с Юрой, чьи глаза хотелось выдавить и проткнуть пальцем, натягивая до самых костяшек аки колечко. — Виктор? Юри не хотел оборачиваться, правда. К этому человеку он ничего хорошего не чувствует, совсем: он возлюбил своего мальчика так, что неосознанно перенес его боль в свою голову, словно в попытке ее облегчить. И разумнее было бы послушать Виктора, расспросить его, является ли Юра тем, кем представился и вообще, не числится «без вести пропавшим», но это перепуганное лицо… Юри не мог так предать мальчишку! Он лишь кривит губы в «приветливой» и рассеянной улыбке. Ведь окликнул его Чуланонт, ко всем, мать его, дружелюбный. — Ам… Фичит? — неуверенно произносит Никифоров, встряхивая руку. То, что на него обратят внимание он не подозревал. Виктор правда не хотел этого, и был удивлен по-настоящему, словно на мгновение становясь обычным человеком. — Пхичит, — Юри немного грубо исправляет мужчину, что выпрямился. Виктор за годы научился ловко менять свое лицо, и из растерянного ожогом мужчины он вновь образует собой вечно спокойного и до скрежета зубов милого фигуриста. Бирюза его глаз, граничащая с белизной, давно перестала интересовать Кацуки: Юри напрягся, стоило Пхичиту подойти к нему ближе и пожать ему не обожженную руку в знак приветствия. — Некрасиво не запоминать имена, Виктор. — Я тоже рад тебя видеть, Юри. — Виктор чуть улыбается и сжимает ладонь Пхичита в своей. — Не будь таким агрессивным, это вредно для здоровья. — Никифоров переводит взгляд на тайца, что практически сразу делает несколько селфи. Сколько их в его телефоне — загадка, наверное, даже для него самого. — Да, Юри, — Чуланонт хихикает, — мы и виделись всего несколько раз вне льда. Так что, я бы тоже не запомнил его имени, — брюнет пусть и ведет себя дружелюбно чересчур, но соблюдает субординацию в личном пространстве. Пхичит научился этому после Юри — японца раздражает очень близкий контакт продолжительное время, хотя кажется, сейчас этого и не скажешь. Ведь за время пути от аэропорта до, как предполагалось, Ю-топии, Юри порядком скучает по теплой ладони в своей, и не раз оповестил фигуриста об этом с таким взглядом, будто бы малыш тоскует о котенке! — Ой, а ты где остановился? — Пхичит что-то тыкает в смартфоне.- Ну, просто если ты тоже в Ю-топии, то бли-и-н, — тянет он и сладко тянется, подходя обратно к Кацуки. Взгляд японца стал тяжелее и несколько агрессивнее, и устремлен был исключительно на самодовольно улыбающегося Виктора. — Я бы хотел поставить метку под фото! — Тогда, тебе придется ее не ставить, — Витя наигранно выдохнул. — Я там остановился в первый же день! — голос мужчины чуть дрогнул, выдавая напряжение. Визуально мужчина выглядел действительно как обычно — будто бы это все случайность, и вообще он шел совсем по другому пути, просто что-то пошло не так и теперь у него жжет руку. Но жжение вообще-то прошло, и впору было бы пойти куда шел. — Как жаль, — выдохнул Пхичит и обнял Кацуки, просто повиснув на нем. — Юри-и-и! — протянув имя лучшего друга, парень помахал перед его лицом экраном смартфона. — Ты смотри, какой кадр классный вышел! Эх. Ладно, запощу, — пока тайский фигурист постил фотографию, с жалобным взглядом не указывая места, где она сделана, и наставив кучу тегов, он упустил момент приближения Никифорова. Блондин был выше, чем Юри и Пхичит, и тень, что он отбрасывал, заставила брюнета сравнить его с фонарным столбом. — Слушай, а пойдем с нами? — внезапно произнес Пхичит, резко подняв голову. Порой тот походил на попугая, когда резко вскидывал голову. — Мы хотели с Юри и его мальчиком пойти в кофейню, у пристани! — «Его мальчиком»? — Витя подавил приступ отвращения, и одновременного интереса, хотя уголки его губ дрогнули в кривом приступе презрения. — Ох, я даже… не знаю, я устал, — блондин запустил здоровую пятерню в волосы, наблюдая за Кацуки. В его глазах было ощутимо заметное тепло, пусть и на мгновение — кажется, японец действительно сильно привязался к этой светловолосой шалаве. — Не будь настырным и навязчивым, Пхичит, — Юри поджал губы. Ему не хотелось тревожить Юру, которого успел предупредить о приезде Пхичита, об отмене доставки софы и вообще еще много о чем, просто отправив ему смс-ку. На которую пришел достаточно красочный ответ в виде фотографии, от которой, кхм, щеки Юри залились краской. — Ты же сам знаешь, что такое усталость… -… поэтому я буду рад сходить с вами! — Виктор улыбнулся, еще шире, обнажая зубы. Кацуки взглянул на него так, словно этих белоснежных зубов у Виктора просто не останется. — Мы с Юри и Юрой уже знакомы, так что, найдем общий язык, да, Юри? — мурлыкнув, блондин подошел поближе к Кацуки и обнял его за плечо, заставляя японца ударить того в бок, достаточно ощутимо. Никифоров зашипел, прокашлявшись. — Не трогай меня, — несмотря на все спокойствие, что выражал голос Юри, его взгляд был наполнен не читаемой и не очень внятной агрессией, — никогда не делай так. Понял? — утром он забегал к маме, и та, радостная, как и отец, щебетала о продлении аренды номера Виктором и о том, что из-за него в их гостиницу поселилось уже порядка семи человек за раз! Конечно, для держащейся на волоске гостиницы это просто манна небесная, и все, что Юри мог — лишь натянуть улыбку. Нахождение Виктора ему не нравилось, здесь, хотя еще пару лет назад он был бы этому очень рад. — Вау, Юри! — Пхичит удивленно смотрит на друга, вклиниваясь между ним и Виктором. — Тебе не идет много работать! Твои малыши тебя загоняли, м? О, мой хороший же! — Чуланонт покачал головой, стараясь переключить внимание Юри на себя. У него это получилось, и кое-как он смог уговорить Кацуки на этот «невинный, общий вечер». Юри было сложно на это решиться, ведь беспокойство за любимое юное сердце так и охватывает все его существо, заставляя собрать в себе остатки не только силы воли, но и самообладания: Пхичит много не знает, и действительно, этого знать ему не нужно. Слушая тот мед, что Пхичит лил ему в уши, а Виктор — поддакивал, идя правда по правую сторону от фигуриста, не касаясь Юри даже своим взглядом, Кацуки почти вслепую писал смс-ку Юре, о том, что планы немного поменялись. Ответа он дождался уже будучи в Ю-топии, когда Пхичит обнимался с Мари и Хироко, которые были ему очень рады. «Я буду рад, если ты не отпустишь меня и будешь рядом.» Юри поджал губы. Словно душой чувствуя, как руки блондина дрожали, держа мобильник, Кацуки нахмурился. «Не отпущу.»