Advienne que pourra!

— Это, конечно, не площадка для Олимпиады, — Минако неловко улыбнулась, ведя мужчину к их Ледовому дворцу. — Но качеством ничуть не хуже! — Не в размерах счастье, хотя чем больше корт, тем даже проще, — задумчиво тянет Никифоров, сжимая женскую ладонь. Пылкость желания Минако показать ему все, что в их дыре есть в качестве достопримечательностей — умиляла, конечно, но делать сие стоило пару дней назад, когда настроение Виктора было стабильно обычным. Русский курил и шел достаточно неспешно, отчего Окукава больше походила на капризную девчушку, тянущую родителя за руку. — Это даже хорошо, что ты решила показать мне это место. Чувствую, что я немного тоскую по льду… — быть может, из его уст это звучало чересчур неправдоподобно, но влюбленная женщина не стала обращать на это внимание. Да и кто бы стал, когда тебя за руку держит пятикратный чемпион, виртуозный фигурист и невероятной красоты мужчина? Притом бывая в твоей постели гораздо чаще, чем в крупной кровати гостиницы, где его трудно встретить вообще. Минако остановилась, приподнявшись на носки. Она не носила туфель на каблуках и высоких танкеток, из-за чего при Викторе часто вставала на носки, чтобы быть немного выше, и дышать мужчине как минимум не в нос. Хотя, в некоторых моментах эта существенная деталь не имеет места быть. — Что-то не так? — флегматично отозвался блондин, кладя руку ей на плечо. Японка насупилась, поджав губы. Женский взгляд стал чуть жестче, и Виктору показалось, что он ее чем-то задел, или же, просто обидел. — Нет, все хорошо, — кажется, мыслительный процесс Минако не имел с Виктором прямой связи, ведь она даже не взглянула на него: ее взгляд упирался исключительно в сам Ледовый дворец, будто бы голову японки внезапно озарило какое-то воспоминание или какая-то новая идея. Последнее маловероятно, разумеется. — Как скажешь, — настороженно произнес русский и выбросил окурок в ближайшую мусорку. — Надеюсь, это не столь серьезно, мне совершенно не нравится видеть такое красивое лицо, искалеченное тяжелыми мыслями, — Виктор выдохнул и притянул девушку к себе, погладив по темным волосам. Его рука была теплой и приятной — коснувшись щеки Минако, Никифоров озабоченно улыбнулся, словно на его плечи взвалили небывалой тяжести груз. Его лицо выражало крайнюю степень наигранного волнения за эту особу. — Нет, не серьезно, — выдохнув, Окукава поджала накрашенные персиковым блеском губы, чуть нахмурившись. Кажется, женское сердце стискивает накатившая ревность. — Пойдем, не стоит терять время! Мне еще столько всего нужно тебе показать!.. …Ревновать Минако не пришлось, пусть именно этой ревности она и боялась. Юко, чьим кумиром Виктор был с двенадцати лет и чей постер до сих пор висит у нее в спальне, давно уже супружеской, встретила эту пару удивлением и заметной завистью. Девушка изумленно смотрела на как всегда безупречно одетого Никифорова, в его лицо, обожженное будто аполлонской красотой — голубые глаза мягко засверкали в этом теплом искусственном свете, заставляя ту едва ли не испустить последний дух! — Добрый день, — Виктор улыбается ей, мягко и, грубо говоря, буднично. Он часто встречает своих фанатов и фанаток, что приносят определенного рода удовлетворение. — У нас небольшая экскурсия по Хасецу, — Минако положила руку тому на грудь, чуть выставляя плечо. Это жест рассмешил русского — кажется, та решила пусть и неосознанно, но показать, кому он принадлежит. — Ты не возражаешь, если мы пройдемся? — К-конечно! — пискнув, Юко уперлась руками в стойку администратора, горящими глазами оглядывая пришедших. Также внезапно отпрянув от стойки, она судорожно стала щупать свои карманы кофты, а после — похлопывать по джинсам, в поисках своего собственного смартфона. Найдя предмет у органайзера ключей, та запустила камеру. Утопая в своем нетерпении, девушка потопталась на месте. — Но можно одно фото? Пожалуйста! Всего лишь одно! — Разумеется, — с напускным воодушевлением Виктор отошел от Минако и буквально стиснул администратора, чье лицо сразу окрасилось багровым цветом. От смущения? — Минако, сфотографируй нас, — Юко молча протянула телефон танцовщице, сперва пряча лицо в ладонях. Ее легко понять — такая ситуация, как сохранить самообладание?! — Я не укушу, — Виктор хохотнул, вновь стиснув Нишигори. — Пуск! Минако сделала несколько разных кадров: Юко едва ли не осела на пол от собственного счастья, не в силах боле держать эмоции в узде. В уголках глаз скопилась влага, кою та тщательно смаргивала, дабы не испортить густо накрашенные реснички. Перелистывая фото раз за разом, ее сердце горит от возбуждения собственной радости — Виктор! Сам Никифоров обнял ее! И поцеловал в макушку! Виктор! Радостный писк, что вряд ли был свойственен матери троих детей, еще долго украшал холл, пока Минако, чья ревность отступила, водила Никифорова по раздевалкам. Женщина старалась выглядеть непринужденной, но остаток от встречи с подругой остался — быть может, такова женская природа? Ведь ревность отступила, действительно боле не касаясь ее сердце и разума, но осадок желчи это отвратительное чувство оставило. — Она милая, — невзначай произнес Виктор, с тоской глядя на эти раздевалки. Эти помещения выглядели тускло и мрачно. — Именно милая, — это уточнение заметно подняло Окукаве настроение, и Виктор, что наблюдал за ней все это время, идя позади, стремился окончательно разбавить негодование своей спутницы и любовницы. — Правда? Она всегда такой была. Наверное, и останется, — звучало очень грубовато, хотя Минако не имела под своими словами ничего плохого или оскорбительного. — Она тебе приглянулась? — Мне нравятся совершенно иные дамы, — голос фигуриста напоминал мед, что сладко лился тонкой струей прямо на язык. — Не стоит переживать, Минако, — сильная рука легла нее ее точеную танцами и сотнями тренировок талию, резко и достаточно жестко прижав к телу позади. Никифоров без особой силы сжимает девушку в своих объятьях, свободной рукой убирая темные прядки волос с ее плеча и слегка оголенной шеи — узкий, но высокий ворот прикрывал это невероятно привлекательное место неплотной тканью, украшенной сборкой. Не очень правильное жабо. — Говоришь, здесь есть лед? Он находится ниже раздевалок? — мужское дыхание ласкает ее ушко, заставляя спину и руки покрыться мурашками. Грудь неприятно заныла и та чуть нахмурила брови, чувствуя покалывание вокруг ореол. — Виктор… Да, ниже. Но ненамного, мы почти пришли, — японка накрыла его ладонь своей, чуть сжав. В попытке оторвать его руку от своей талии, та лишь слабо напрягла пальцы и запястье — Никифоров слишком привлекателен, чтобы не поддаваться его обаятельности и невероятной красоте, выраженной даже в этом грубом жесте. — Как жаль, — с крупицей сожаления в голосе, мужчина чуть ослабил свою хватку, прикасаясь губами к нежной коже за ее ухом. — Тогда идем скорее, душа моя. — сплетя пальцы в крепкий «замок», Витя отстранился от нее и утянул к двери, что вела, видимо, к корту — по крайней мере, сквозь прозрачную сетчатую вставку он видел длинный коридор и легкий, приглушенный свет. Кивнув, японка натянуто улыбнулась, ведя блондина прямо к корту. Виктор сжался от ощущения узости этих коридоров, предпочитая смотреть на макушку Окукавы, быстро перебирая ногами — как эта женщина так быстро ходит, на самом деле, для Виктора загадка. Когда они вышли к корту, то не сразу заметили тренирующихся фигуристов. Виктор обратил внимание лишь тогда, когда услышал звук лезвия по льду. Ему, кажется, достаточно только слышать это, как сердце обдает студеной свежестью и приятным запахом в носу. Или же, у него просто слишком развита психосоматика. — Хэй, смотри! — Минако распахнула глаза, дернув Виктора за руку. — Это же Юри с Юрио! И… Пхичит? Он приехал? Здорово! — Давай поздороваемся с ними в следующий раз? — Виктор одернул ее, поджав губы. Никифоров не взглянул на японку, взгляд пытаясь найти «Юрио». Как это отвратительно звучит! Прищурившись, словно ищущий свою жертву хищник, блондин все же нашел ее взглядом. Юри обнимал Плисецкого за талию, в то время как блондин прижимался к его боку. Отвращение и презрение блеснули в голубых глазах — если бы не что-то говорящая Минако, Виктор бы зашипел. После той встречи в кафе он не мог уснуть — голову одолевали разного рода мысли, удовлетворяющие его лишь в одном.

Выдавить этот блондинистый гнойник так, чтобы больше его никогда не было.

— Они тренируют достаточно сложные элементы, — Виктор приложил палец к нижней губе, чуть надавив. Зубами он прикусил нежную кожу, чуть потягивая, пока на языке не оказалась тонкая пленка. — Не стоит их отвлекать. Иначе Пхичит порвет себе мышцы, — Никифоров говорил убедительно и достаточно четко. Казалось, что он действительно заботился о здоровье кого-то другого, и это было на руку. — Как скажешь… Хотя, как по мне, бильман не так уж и сложен! — Минако хихикнула, обнимая мужчину за руку. Виктор натянуто улыбается и обнимает ее за плечо, прижимаясь губами к темной макушке. Он привык к этому персиковому запаху ее волос. — Может быть, потому что ты — девушка, и тебе не мешает причинное место? — мурлыкнув, Виктор обнял Минако за талию, заставляя ту захихикать. — Я тебя догоню, только сообщения проверю. Я в Японии вроде бы и недолго, но кажется, уже всем нужен! — мягко улыбнувшись, Виктор усмехнулся и проверил мобильник, что вибрировал от оповещений. В основном, сообщения были от потерявших его спонсоров, на чьи деньги он как раз таки тут и живет. Парень не стал звонить — привлечь лишнее внимание он не хочет, но приложил к уху телефон — Минако все же отошла, держа в руке правда свой собственный телефон. В отличии от фиктивного звонка Виктора, девушке действительно звонили и кажется, разговор был неприятным — та кривила лицо, нетерпеливо топталась на месте и махала рукой, как-то жестикулируя, словно совсем позабыв об ухажере, что остался один-на-один с катающимися поодаль знакомыми. Видимо, они были увлечены хохотом друг друга, что не заметили наблюдавшего за ними фигуриста. Никифоров сжимает телефон — вот, он видит, как Юра прокатывается и крутит бильман. Идеальное вращение, идеально прямая нога и идеальная фигура, что вырисовывалась благодаря цепкой хватке за лезвие. Блондини прищурился — Пхичит что-то восхищенно говорит, активно притом жестикулируя, Юри — как же его раздражает этот «герой»! — хлопает в ладоши и обнимает Плисецкого, что трепетно жмется к его груди. Что именно пробуждало такую агрессию в Викторе — сказать трудно, но кажется, он уже сам догадывается, что он ответит на этот ментальный вопрос. Русский понимает, что сейчас поступает постыдно, «по-крысиному» и просто отвратительно. Действовать исподтишка — последнее дело каждого, но накатившее на пьяное от ярости и злости сознание отчаяние твердило, что этот низкий поступок — единственное, что спасет его душу от фееричного забвения. Виктор нахмурился, и сделал несколько кадров. Упираясь бедрами в спинки пластиковых кресел, он вытягивал руку как только мог, чтобы сфотографировать эту троицу так, чтобы лицо блондинистой стервы было видно настолько четко, что узнать его было возможно даже тому же Якову, с его плохим зрением. Глаз нервно дернулся: отправляя эти фотографии в свой инстаграмм, он думал только о том, чтобы наконец-то утихомирить чересчур счастливого и «живого» Юру. Его смех, что был так громок и бился о стены комплекса, — бесил Виктора, именно бесил. Не раздражал, а бесил, делая это существо еще более ненавистным в сердце блондина. …Вечером Виктор с ужасом поймет, что за чувство его душит изнутри. Каждая выкуренная сигарета будет отдаваться горечью этого понимания, осознания собственной низости и отвратительной сущности, что питает его ревность изнутри. Юра слишком прекрасен, даже тогда, на жалкой тренировке, делая всего лишь один идиотский элемент, он был прекрасен. Красив, грациозен и молод — что еще нужно публике, что еще нужно Якову, спонсорам, фан-сервису и чертовой прессе? Виктору двадцать семь, и он стар. В спорте он стар, и каждая выигранная медаль достается еще сложнее, и отдавать свое место педику, что наверняка каждое утро отсасывает чересчур «доброму» — ведь с ничего доброму! — японцу, не менее отвратительного в своем стремлении защитить эту суку, — Виктор не намерен. Совсем не намерен.

***

— Вчера. Он выложил это вчера! — сокрушенно проговорил Юра, отступая от Пхичита. Парень закрыл ладонями лицо, стараясь перевести дух: даже если брать в расчет часовые пояса, то еще вчера его могли увидеть. Могли узнать, где он. И быть может, в этом действительно нет ничего страшного, ведь дедушка, его опекун и главная опора в собственной стране — знает, где его внук и не беспокоится по этому поводу, но. Есть Яков. Тренер и просто мужик с невероятно большим сердцем под холодной оболочкой «спортивного надзирателя». Он действительно свернет горы, лишь бы вернуть его обратно — Юра прекрасно понимает, что Фельцман не из тех людей, что просто возьмет и отпустит то, в чем видит как талант, большое будущее и все остальные сладости жизни, так и собственную выгоду, ведь Юра и его дедушка так и не выплатили тот кредит на тренерство. Почему-то Юре кажется, что если Яков и явится сюда, то явно не один — он точно поставит на уши всех, кого только можно, чтобы забрать его обратно! Детский, сильнейший страх разливается в его разуме до того быстро, что он оседает на носки прямо в кухне, за спиной Пхичита и своего не менее растерянного возлюбленного. Здесь уже не помогут фиктивные документы, что Юри пришлось делать наспех!.. Не помогут! — Иди сюда, — словно совсем малое дитя, Юри поднимает блондина на руки, унося в их спальню. Жестом он велел Пхичиту остаться на месте — личный разговор на то и личный, чтобы не иметь боле свидетелей. Скрипя сердцем, Юри понимает, что он сейчас должен сделать.

J’ai bien l’intention de faire mon chemin J’ai comme l’impression de partir de loin Je me mets la pression face à mon destin ~ Я собираюсь проделать большой путь, У меня такое чувство, что я зашел слишком далеко, Я чувствую ответственность, встретившись со своей судьбой.

В их спальне было темно — утром Юри всегда зашторивает окно, так как оно пусть и единственное в этой комнате, но достаточно крупное; лампочки здесь горели редко, ведь большую часть времени они проводили вместе либо в гостиной, либо в кухне. Раньше Юри не стал бы вести важные разговоры и дела в кухне, но видимо, таков русский, — в частности, Юры — менталитет, что все самое главное должно быть там, где еда. Странно, но… «жизненно»? Или как там сейчас говорят в сети? Как же Юри постарел!.. — Не порти свои глаза слезами, — Юри усаживает блондина на постель, вновь оказываясь на одном колене подле него. Словно рыцарь из сказок! — Юра, — теплые ладони японца касаются его горящих алых щек — Кацуки сдерживается, чтобы не нахмурится от возмущения и некой злости, что вспыхнула в его груди. — Тебя никто не заберет, слышишь? Никто, — Кацуки не отдаст. Никому! Брюнет гладит его по скулам большими пальцами, стараясь смахнуть крупные слезы. Даже в слезах это создание выглядело столь красиво и столь сказочно, что Юри невольно проникался все большей любовью и симпатией к нему всему, и к нему любому. Абсолютно. — Только не плачь, прошу тебя, — каждая слезинка, будто бы алмаз режет его сердце! — Я так боюсь, Юри! — признаться в своем страхе — шаг для Юры. Обычно, он молчит — подобно солдату он не говорит о своей боли и о своем страхе. Перед рвущимися минами он держит холодный взгляд изо всех своих сил, и даже на их исходе не говорит о своей боли, своем страхе и ужасе, что окутывает его ноги невидимыми глазу цепями. Корка, что Юра воспитывал в себе, была благополучно сожжена Юри его любовью — Плисецкого полюбили настолько, что этот армейский кокон спал, оголяя его истинную натуру: такого же чувственного, такого же ранимого и где-то недолюбленного человека. — Я не представляю, что будет дальше, боже, — Плисецкий снова всхлипывает и давится беззвучным рыданием, пряча лицо в теплых ладонях японца.

J’espère qu’on pourra se serrer la main. ~ Я надеюсь, что мы возьмемся за руки.

— Мы справимся, — голос Кацуки дрогнул, как тогда, почти восемь месяцев назад, когда он дал обещание держать того рядом с собой. Ведь он же «ответственен за Юру». — Слышишь? Я защищу тебя, — как же вселить в это создание мысль, что он теперь — не один, и делить даже страдание, что обжигает душу ледяным огнем голубых глаз им теперь вместе? — Solnce, я люблю тебя, и я со всем разберусь! Слышишь? Юрий? — Юри утянул его к себе на колено, прижимая к своей груди и плечу вздрагивающее тельце. Японец понимает, что сейчас происходит — точка не возврата, отсчет их чувствам, что он сам вызвался защищать! Защитить это хрупкое чудо, что свалилось ему на голову словно снег, и будто бы завороженный этими испуганными глазами с фото он забрал, принял, полюбил и теперь обязан оберегать от всего, что может на него упасть и разбить вдребезги! — Как ты меня назвал? «Солнце»? — ласковые обращения еще больше привязывали юного фигуриста к брюнету, и теперь, когда тот произнес это слово не на все еще чужом японском языке, а на русском — последняя грань сомнения в его разуме рухнула, с таким грохотом, что заставил его поежиться. Юра отпрянул от своего защитника — Юри сейчас такой домашний! Помятый, в мешковатой пижаме, верх коей видимо нацепил из уважения к пришедшему в ранний час гостю, снова в своих крупных очках, но сквозь эти стекляшки Юра буквально кожей ощущает взгляд. Полный решимости, твердости и, как бы то не звучало, некого «мужского начала», что толкает на полноценную защиту того, что принадлежит только ему. — Юри-и, — Юра беспомощно тянет его имя, понимая, что ему совершенно нечего сказать, и даже нечем — английский слов, вперемешку с некоторыми японскими просто недостаточно, чтобы отразить все, что сейчас теплится в этом на вид тонком теле! Плисецкий сжимает его плечи, стискивая в объятьях. Он цепляется будто бы за надутый оранжевый круг, что может уберечь его от утопления в собственной страхе, панике и ужасе, что сопровождают его каждый раз, стоит вспомнить призраков прошлого. — Пока ничего не произошло, — сипло от молчания проговорил брюнет, стиснув эту осиную талию в своих руках, — будем жить как жили. Они еще не явились сюда, а значит, и бояться тебе нечего. — Кацуки прикрыл глаза, стараясь вытащить из пучины собственных чувств и ощущений стальную рациональность и рассудительность. Нечего ерзать на ровном месте, пока не произошло что-то действительно серьезное, не считая конечно, призрачной возможности того, что может произойти. — Я так боюсь, — вновь проговорил Юра, но уже шепотом, жмурясь до боли в глазном яблоке. — Я не хочу снова в тот ад, — парень слишком изнежился в этой атмосфере, чтобы снова туда спуститься. Ощутить все то, что сопровождало его долгий месяц, а после — и следующие, чтобы восстановиться, и снова взглянуть на того, кто спустил курок к этому медленно действующему механизму уничтожения. — Все будет хорошо, — самая лживая в мире фраза! И из уст Юри! Как же низко, как же противно и отвратительно!.. Кацуки морщится от понимания того, что сейчас произнес и еще сильнее прижал Юру к себе — обещая золотую гору, стоит добыть хотя бы грамм!.. …Они вернулись к Пхичиту. Таиландец не стал задавать лишних вопросов, лишь стиснул ладонь Плисецкого, наверное, поддавшись этим алым заплаканным глазам: сердце азиата еще живо и бьется, и не позволило бы не попытаться хотя бы поддержать, — даже если он и не знает до конца, не понимает, в чем именно он стремится его поддержать, — это существо. Словно белокурый ангел он оживил его лучшего друга, и теперь, кажется, расплачивается за все то, что ему было подарено. Все те минуты, часы, сутки, дни и месяцы счастливой жизни, за ту семью, что Юра приобрел в столь короткий срок пришло время расплачиваться. — Кофе, — Юра был удивлен жестом Пхичита, но сейчас он нуждался даже в нем. Парень сжал его руку в ответ, чувствуя ее теплоту и легкую сухость. — С молоком, — Плисецкий уточняет, с чем именно ему сейчас хочется кофе, но вместо этого напитка Юри ставит перед ним горячий шоколад, смешанный правда со сливками. Блондин смущается, ведь Пхичит так, черт подери, ярко улыбается!.. Кацуки держит в одной руке свою чашку кофе. Львиная доза кофеина сегодня — в целых три ложки! — отдаст ему всю энергию, что он растратит в первые же часы своего дня. Японец гладит Юру по голове, улыбаясь — словно котенок он поддается ласке, заставляя парня почесывать его, там, где позволяет уже изрядно растрепавшаяся коса. Руки Юры дрожат, и он слышит звон — грань стакана ударилась о нижние зубы, заставляя болезненно скривить лицо. Юри хмурится, поджимая губы — кофе в его чашке начинает остывать, уже не так сильно обжигая пальцы. Пхичит поджимает губы в тонкую полоску и нервно постукивает по столу пальцами — он уже по третьему кругу листает одни и те же фотографии, изо всех сил стараясь не поддаться этой гнетущей нарастающей атмосфере.

***

— Третьего мая. — Фельцман хмыкнул. — Второго. — Лилия прищурилась, скрестив на груди руки. — Обменяй их. — Лучше первого, — Мила всхлипнула, растирая ладошкой последние остатки недавнего макияжа. — Третьего мая. — Фельцман удрученно выдохнул, протягивая девушке и бывшей супруге крупные билеты.

***

— Оставь нас, — шепнул японец другу, что понимающе кивнул. Пхичит очень странный человек, по его мнению, ведь несмотря на свою в какой-то мере глупость и инфантильтность, парень все же понимал многие вещи на уровне, видимо, интуиции. Таиландец быстро натянул свою обувь и сгреб Юру в охапку, целуя эти прекрасные щечки! — Пхичит, — в глазах Юри промелькнула ревность, отчего азиат лишь хохотнул и отпустил Плисецкого, что кажется, вообще не ожидал подобного — широко распахнув глаза, блондин уставился на Чуланонта и нахмурился лишь спустя пару секунд, просто осознав произошедшее. Рукавами кофты он стал судорожно тереть щеки, что были им поцелованы — смущение показывается в виде легкой алости носа, и этому не может не умилиться даже Юри, что все же стиснул плечико Юры, будто бы показывая, что парень принадлежит лишь ему. — Иди уже, — кивнув Пхичиту, Кацуки увел парня в кухню. Теперь они одни, и у них есть время на то, чтобы построить хотя бы примерный план своего поведения: все-таки, Юра беглец, и скорее всего за ним всерьез могут приехать люди в погонах!.. — Что делать? — выдохнул Юри, держа Плисецкого за руки. Сжимая эти тонкие, покореженные спортом ладони, он бережно их поглаживает большими пальцами, борясь с желанием поднести костяшками к губам. — У Чернышевского лучше получилось ответить на этот вопрос, — Юра поджал губы, встряхивая головой. — Извини-извини, вспомнилось, — Плисецкий нервно усмехнулся и сжал ладони парня в своих, прикрыв глаза. Действительно: что делать? Когда пелена паники и ужаса спала, оставив после себя лишь ледяной страх, что все же умеет работать в паре с рациональностью, нужно решить этот важный вопрос. — Может, правда будем жить как жили? — трепетная надежда раненой птицей бьется в его душе: возвращение обратно в адище, что выжигало его изнутри и снаружи единовременно — самое ужасное, что может быть после стольких месяцев любви и ласки друг к другу, заботы и понимания, казалось бы, совсем чужих ему людей! — Кто, как ты думаешь, должен будет приехать за тобой? — Юри сжал его ладони еще сильнее, взглянув исподлобья. Очки неплотно сидели на носу, ближе к кончику, тем самым позволяя увидеть и ощутить этот взгляд — Плисецкий не может сопротивляться ему. Слишком решительный и слишком серьезный взгляд вишневых глаз пропитан этим, хотя и была в нем толика трепета и доверительности, что царят между ними в особо интимные моменты. — Николай Николаевич? — Мне так нравится, как ты произносишь имя моего дедушки, — блондин не смог подавить улыбку — тихую и спокойную. Как же было бы замечательно их познакомить в живую! — Нет, он ведь знает, где я. Быть может, мой тренер, он… Ну, такой, сильный мужик, — Юра хмыкнул, облизнув губы. — Он поставит на уши всех, я уверен! Если бы я остался в России, даже где-то далеко, он бы точно нашел меня. У него много связей, — будучи как тренером, так и бывшим спонсором некоторых спортсменов, у Якова осталось действительно много «нужных» друзей. Вероятно, Юрий слишком плохого мнения о своем тренере, но тем не менее, в его голове это выглядит именно так. — Ясно, — отчеканил японец, все же касаясь губами выпирающих костяшек его пальчиков. Рука Плисецкого ощутимо дрогнула. — Спасибо, что рассказал, — Юри улыбнулся, но несколько отстранено, словно явно думал о чем-то своем. — Я что-то придумаю, Юрио, — Кацуки поднялся и мягко погладил его по щекам, касаясь губ трепетным поцелуем. Отчего-то Юре не понравился этот поцелуй, в первые мгновения, но после он лишь смирился — кажется, напряжен сейчас не только он сам, но и Юри, что гладит его по затылку и вновь прикрывает глаза ладонью. Словно птичке в клетке.

***

— Опять селфи делаешь? — Юра усмехнулся, поглаживая руку японца на своем плече. Погода располагает к себе — не холодно, и даже не свежо. Плисецкий с удовольствие снял куртку и нацепил свою толстовку с тигриным принтом, но на этот раз не пытаясь скрыть лицо и голову капюшоном. Из-под толстовки была заметна обычная черная футболка, с какой-то надписью, видимо; кеды с леопардовыми вставками были почему-то завязаны бантиком на пятке. Пхичит сразу обратил на это внимание, склонив к плечо голову. — Ты всегда так шнурки завязываешь? Нестандартно, — кивнув самому себе, таиландец улыбнулся и буквально протиснулся между Юри и Юрой, делая совместное селфи. От неожиданности Юри остался запечатленным в неловком положении — приоткрытый рот и распахнутые глаза, в то время как Плисецкий словно кот зашипел на радостного азиата, забавно щурясь. — Debil. — отчеканил Юрий и отпихнул Пхичита, обнимая Юри за бок. Японец выдыхает и гладит его по светлой макушке, прижимаясь к ней губами. — Да, это мой особый стиль, пф! — фыркнув, Плисецкий показательно тряхнул головой, позволяя ветру растрепать волосы — Кацуки просто не успел бы его заплести, хотя по утрам обычно он именно этим и занимается. — Ты решил сегодня без очков идти? — невзначай спрашивает азиат, когда они все же пошли к студии Минако. В планах Юри сегодня было отработать растяжку, чтобы совсем не стать деревянным, да и Юра давно просил о том, чтобы сходить в студию вместе — Плисецкий хорош как спортсмен, но навыков танцора у него почти что нет. Разве что, показывал младшей группе те или иные элементы и то, потому что Лилия об этом просила! — Да, — парень запустил пятерню в темные волосы, чуть сжав челку. — Почему бы и нет? Мне же идет? — Юри приложил палец к губам, чуть изогнув бровь. Он вообще достаточно привлекателен, особенно когда снимает очки. Хотя и в них он выглядит вполне себе ничего, но увы и ах, очки с тонкой оправой Юри почти не таскает! Грешным делом Плисецкий представляет его в очках с тонкой оправой — утонченной такой, стильной, — и мысленно дает себе пощечину: японец и без того привлекает его как мужчина, а в таком фантазийном одеянии… ах! — Конечно, — Юра кивнул, правда, смущенно отводя взгляд. — Я не понимаю, зачем ты носишь эти огромные стекла. Тебе куда лучше без них, — Плисецкий сунул руки в карманы, чуть размяв пальцы. — Что ты сегодня делать-то собрался? Потянуться или попробовать побаловаться с хореографией? — блондин вряд ли признается, но ему нравится танцевать. Украдкой он подумал о том, что если… Если все же не сможет пробиться в большой спорт и все же урвать зубами золото — он уйдет в танцы, стараясь расправить крылья и там. Но этого хотелось меньше. Вести себя «как обычно» было очень трудно. Юри ощущал себя на иглах — если изменить свое положение и встать на эти иглы, то одна из них точно вонзится ему в ногу, заставив болезненно вскрикнуть. Кацуки будто бы не слышал вопроса возлюбленного, что с утра в этот раз что-то очень разговорчив — обычно, Юра способен сидеть на его спине и шипеть, пока Юри старается добежать до Дворца. В общем, на пробежке он немногословен, а сейчас, имея простую прогулку рядом с щебечущим Пхичитом — говорит едва ли не больше, чем может за пару дней! Брюнет устало улыбается — стресс, что испытывает этот белокурый ангел ему непонятен. Юри не чувствовал то, что чувствовал Юра и не может с уверенностью сказать, что действительно ему поможет снова не окунуться в ту грязь, из которой он едва выбрался. Кацуки не сталкивался с таким, и ему самому страшно. Страшно осознать то, что над ними нависает ощутимая угроза, и он пообещал увести ее. Как — неизвестно, но он не мог не пойти на поводу у пылающего любовью сердца: это создание слишком ему дорого. Японец понимает лишь одно: его снова одолевают противоречия, заставляя разум маяться, угнетая все больше и больше. — Стой, — Юра остановился, отойдя от японца. Юри удивленно уставился на парня, но послушно отошел, реагируя на жест. Плисецкий подошел к Пхичиту, что замер в совсем неестественной позе и потянул за запястье на себя, уводя подальше от брюнета, что стоял к ним спиной. — Просто заткнись. — шикнув, блондин зажмурился и крепко сжал в объятьях азиата, что растерялся. Беспомощно подняв руки, Пхичит поморгал и несмело обнял в ответ, чувствуя, как его стискивают сильнее. — Извини, что тебе приходится видеть это, — то, что происходит между Юрой и Виктором — сугубо их дело, — ну теперь, видимо, малость и Юри, — и Плисецкому правда неловко, что благодаря этому волноваться начинает и Пхичит. Он бы не обратил внимание на азиата вообще, если бы не их с Юри дружба. У Юры особо нет друзей, но практически все переживания он выливал сперва коту, кошечке точнее, а потом дедушке, чтобы не сильно его расстраивать. Нужда делиться с кем-то иногда омрачает и минуты жизни собеседника, тем более, когда собеседники друзья. Плисецкий уверен, что Юри в первые же дни рассказал о нем Пхичиту. И не даже не обижается на такую вольность со стороны Юри, ведь вряд ли удастся замолчать, когда происходит нечто подобное, да и Пхичит в то время был очень далеко. Не то, что сейчас - на расстоянии вытянутой руки. — Все в порядке, — Чуланонт хихикнул, запустив руки в светлые волосы. Юра неприятно поежился. — Я не сую нос в чужие дела, — Юри действительно все ему рассказывает, что считает нужным, и сейчас… Сейчас все же Кацуки молчит, но напряжение — видимо, ментальная дружеская связь делает свое дело! — передается и ему, ведь азиат слишком хорошо знает Юри. — Поэтому тебе не за что извиняться. Разве что, за тот тычок бедром. Ну, в кухне. Приревновал Юри ко мне? Такая ты прелесть! — О боже! — взвыв, Юра отпрянул от брюнета, но ненадолго: тот вновь обнял его, чуть посильнее стиснув. — Киса, — хихикнув, Пхичит отступил все же, потрепав его по волосам. Не то, чтобы азиату стало очень приятно от слов этого мальца — нежно любя друга, что порою сам как дитя, он и не ожидал увидеть с ним рядом столь нежное и юное создание, коему иногда хочется вымыть рот. Но в принципе, это даже умиляет — они кажутся такими разными, но Пхичит считает это уместным и очень полезным. Чуланонт ни разу не видел такого Юри — сильного, взрослого. Ну, и как минимум, «живого», ибо его депрессия болью отдавалась и в сердце таиландца. — Вы идете? — Юри обернулся, нахмурившись. Время-то! — Иначе нам придется делить помещение, — Кацуки подошел к друзьям и за руки утянул их к студии Окукавы, и к их удивлению, девушки там не было. Ее заменяла Оити, милая девушка-студентка: та не смогла вразумительно ответить, почему наставницы сегодня не будет, говоря лишь о том, что «сама не поняла, что с ней». Все четверо сошлись на мнении, что та — приболела, хотя Юри кажется, что эта самая болезнь лежит с ней рядом в постели.

***

Sans regret, j’ai pris la route Mais sans savoir où aller J’ai chassé mes démon, mes doutes Pour pouvoir vivre et rêver ~ Я отправляюсь в путь без сожалений Не зная, куда идти Я прогоняю прочь моих демонов, мои сомнения Чтобы жить и мечтать

Юри сидел у раздевалки, потряхивая бутылкой с водой. Пхичит и Юра о чем-то стали громко спорить, и японец предпочел уединиться. Оставшись один-на-один с самим собой, он мог подумать. Ведь на его плечах теперь не только собственная жизнь, не только свои чувства и ощущения, которыми нередко он может пренебречь — в его руках юное хрупкое сердце, что пылает первой настоящей любовью, и Кацуки кажется, что он не может допустить ни единого пятнышка на нем. Ни одного — эти изумрудные глаза выплакали столько слез, столько боли перетерпело его сердце, столько ран несла его душа, что Юри должен его защитить, отгородить всей этой грязи, что вновь нависает над его светлой головой. Брюнет сам пообещал ему это, и теперь даже из вежливости и солидарности должен хотя бы попробовать. Но безусловно, он сомневался. Опустив голову и упираясь взглядом в невзрачный пол из темного кафеля, Юри сомневался. Нужно ли ему это? Сможет ли он? Юра ведь на него так надеется теперь! Кацуки с тяжелым вздохом прикладывает прохладную бутылку ко лбу: он ведь не сможет пойти против законодательства другой страны, с другими условиями. А вдруг его примут действительно за какого-нибудь насильника или педофила? Что просто промыл мальчику мозги, оставив жить под своим боком?! Неслыханно! И Юру ведь не послушают — мол, «мал еще, у тебя психологическая травма»… Японец усмехнулся. Он вновь медленно сходит с ума — демоны сомнений, противные, черные слизкие существа лезут из недр всего отрицательного, всего негативного что есть в человеческой душе, пачкают своими следами нежную любовь, смешанную с вполне взрослой страстью. Юри будто физически чувствует этот обруч, что обхватил его голову, сдавливая виски: иметь дело, по словам Плисецкого, с «суровым мужиком», еще и русским — опасно, ведь пусть японец и не боится получить в лицо и ответить тем же, это неприятно. А если этот мужчина все же приведет — если, конечно, явится сюда — человека в погонах? Что тогда? У Кацуки ведь нет особо большого дохода — лишь какие-то накопления на карточке, но и то они уходят для обувки и одежки как самого себя, так и Юры — хотя, из всего «нового» лишь пару вещей, — и если не брать еще расход на еду, коммунальные услуги, аренды жилья и эстетические удовольствия! Стоит ли Юра этого возможного лишения? Стоит ли этих призрачных мучений? Кацуки хмыкнул. Голова немного закружилась от духоты раздевалки, и парень открыл форточку, прикрыв глаза. Прохладный, по сравнению с воздухом этого помещения, ветер поцеловал его в горящие щеки и лоб, обдавая холодом веки. Японец чуть улыбнулся и взял мобильный. Разблокировав устройство, он уперся взглядом в «обойку». Это была их совместная с Юрой фотография — Юра все равно не берет его телефон в руки, да и графический ключ Кацуки ему не говорил — с пляжа. Это, кхм, было их «настоящее свидание» — с нежными и робкими поцелуями, сидя на камне, со сладкой ватой в руках и с тишиной дороги над головой. Было поздно, и машины практически не ездили, все же позволяя гуляющим расслышать звуки природы и проникнуться друг другом в полной мере. Свет падал сверху, делая их поцелуй, что и был запечатлен на этом кадре, по-особому волшебным. Теплый свет будто бы заставлял волосы блондина источать нежное сияние, как и его бледная кожа — словно совсем хрустальный, почти кукольный и такой хрупкий Юра прижимался к нему всем телом, с легким румянцем на щеках, позволяя целовать себя. Юри собственнически обнимает его, чуть стиснув талию, но целует — нежно и трепетно, вкладывая в это соприкосновение губ нечто большее, чем просто удовольствие. Грубый мальчишка, вредный и с безбожно грязным ртом парень на самом деле настолько нежный, настолько душевный и настолько отзывчив даже на малейшую ласку, что Юри не может. Он не может отвернуться от него! Не может предать, не может не любить его так страстно, горячо и одновременно так невинно и так возвышенно, что иногда ему самому становится не по себе. Этот белокурый ангел ворвался в его жизнь, перевернул все с ног на голову, словно дал японцу такой силы пощечину, что заставила его «ожить», наконец-то оторваться от всепоглощающей депрессии, что впивалась в него своими отвратительными когтями. Юри как-то пожалел о том, что полюбил это создание. Ощущая груз ответственности, груз чужой руки на своем плече он сперва ужаснулся — о боже, а можно ли? А нужно ли? Может, стоит Юру отправить в Ю-топию? В его комнату, ведь находиться с ним так невыносимо для любящего сердца! Находиться рядом, дышать с ним одним воздухом, чувствовать носом этот легкий запах чужой кожи, стоит им сесть рядом слишком близко… Может, не нужно? Не надо? Парень был напуган и сомневался, что поступил правильно. Сомнения били его по больным местам, заставляя чаще смотреть на себя в зеркало — о, как же Юри переживал, ведь он просто не ровня такому красивому, словно по-кукольному, существу! А после он стал все чаще видеть его слезы, слышать его совсем тихие тоскливые рыдания — сердце сжималось, так сильно, что распухало и давило на легкие, заставляя истошно хватать ртом воздух, в попытках сделать вздох. Юрий был таким беспомощным, но почему-то невероятно сильным внутри, что японец не мог не увидеть в своем сне кошмар, питаемый этим противоречием. Нежные ладони, что гладили его по голове, аккуратная, точеная талия в руках и приятный голос, с акцентом, что так заботливо вещал о том, что «испугался за тебя»! Взгляд изумрудных глаз был таким обеспокоенным, таким по-заботливому нежным, что Юри готов стонать даже сейчас, спустя много дней. Месяцев. Как его можно было не полюбить? Как он мог даже подумать о том, что эта любовь, это нежная привязанность и трепетные чувства могут быть в тягость? Как он мог пожалеть о том, что это милейшее создание — рядом с ним? — Люблю тебя, черт возьми, — как-то нервно усмехнувшись, Юри прижимается губами к дисплею мобильника, прикрывая глаза. Прочь все! Прочь все из головы: это чучело, любящее таскать его одежду, — и действительно, Юри сам не понимает, почему вид собственной кофты на Юре ему нравится, но отдать эту же кофту, допустим, Пхичиту — ему очень трудно; чучело, обожающее просто взять и лечь на него сверху, стоит японцу устроиться на полу с ноутбуком и ему вообще все равно, чем брюнет там занимался - это, черт, чучело заставило его прийти в себя и наконец-то взять чертово золото, правда, далеко не в фигурном катании. И как теперь Юри может его кому-то отдать? Позволить его забрать, нагло и бестактно вернуть туда, откуда Юрий бежал в неизвестность?

***

— Где ты был? — Юра хмыкнул, сразу подойдя к вошедшему в зал Юри. Брюнет выглядел несколько помято, и Плисецкий подумал, что тот и вовсе задремал. — Юри? — Ах, мама звонила. Я забыл ей отправить вчерашние сканы бумаг, — нелепо улыбнувшись, брюнет почесал затылок. — Извини, что заставил тебя поволноваться. — погладив парня по щеке, Кацуки поцеловал его в макушку и крепко к себе прижал, не обращая внимание на запах, что все же присутствовал из-за активной тренировки. — Ты чего? — Плисецкий краснеет, но не уходит: прижимаясь к нему сильнее, блондин стискивает пальцами футболку на его лопатках. — Юри? Все нормально? — Да, все нормально, — кивнув, японец погладил его по голове и глубоко выдохнул, упираясь подбородком ему в макушку. — В раздевалке невыносимо душно и я, кажется, надышался всяких дезодорантов. Чего они так плохо пахнут? — Надеюсь, что с тобой и правда все хорошо, — в свете последних событий и сам Юра растерян и потерян в пространстве, даже несмотря на спор с Пхичитом, что завязался из-за одного и того же элемента, что делали оба, но по-разному. Спорили они о его форме и о том, как правильно все же выгибаться и потягивать ли ногу назад, притом движение было все же больше танцевальным, нежели для катания, но чем черт не шутит? Плисецкий итак нервничает, а этот азиат словно дал возможность выпустить на него весь пыл блондина. — Минако еще не приходила, хотя Оити говорила о том, что та обещала зайти в течение дня. — Я был бы удивлен, если бы она вообще не пришла бы. — честно ответил брюнет, чуть отстранившись от возлюбленного. — Обычно, она не позволяет себе такой роскоши, — он задумчиво взглянул куда-то в сторону ее стола, поджав губы. — Что? Я где-то испачкался? — Кацуки, спустя минутное молчание, все же заметил пристальный взгляд изумрудных глаз на своем лице. — Ничего, — Юра хмыкает и трет покрасневший от смущения нос. Юри красивый. Очень красивый — несмотря на типичные азиатские черты лица, которые не всегда действительно привлекательны, Юри кажется ему невероятно красивым. Аккуратный нос, точеные скулы и совсем немного впалые щеки не казались такими «азиатско-плоскими»; его глаза были миндалевидны, но достаточно крупными, а ох, какой же цвет! Красивый вишневый цвет так гармонировал с естественным смоляным-черным цветом его волос, что невозможно было оторвать взгляда! Тем более сейчас, когда челка чуть зализана назад, и пару прядок все же остаются на лбу, а глаза наконец-то не закрыты очками. Некогда домашний и помятый Юри словно на глазах преобразился в статного, аристократичного мужчину, от рук которого так плавится сердце блондина. — На этот раз я поверю тебе, — Юри прищурился, но все же выдохнул и с легкой улыбкой взял его за руку. — Пойдем немного поработаем. А то я что-то совсем расслабился!

***

Кажется, к концу дня их «отпустило». Юра практически забыл о той злосчастной фотографии в инстаграмм, что выложил Никифоров, а Юри просто стал походить больше на самого себя — Пхичит будто намеренно растрепал его волосы, заставляя заулыбаться по-домашнему привычно. И наверное, сие было правильно, пусть и не очень приятно. Весело шутя и хохоча, парни шли по улице прямо к Ю-топии. Так как Пхичит все же живет там, а гостиница располагается прямо-таки на середине пути к квартире Юри, паре ничего не стоило проводить неспокойного азиата едва ли не до его номера: ох, как же мама Юри вкусно готовит!.. Запах еды ударил в нос сразу же, стоило им войти в Ю-топию. Юри все же решил занести сканы документов на флешке, чтобы не возиться с этим завтра утром, и повел за собой Плисецкого. Блондин нежно мял его руку в своей, но почему-то в гостинице решил отпустить — как-то, признаться родителям в том, что они имеют романтические отношения было странно и неловко, и Юрио словно от испуга решил так отступить от возлюбленного, сунув руки до самого запястья в карманы: молния чуть царапала нежную кожу. Юри было немного досадно от такой реакции парня, так как в отличие от Плисецкого он прекрасно понимал, что кто-кто, а они таки знают об этой их нежной связи. Даже Мари когда-то намекнула на то, что им пора переставать ходить вокруг да около, но в тот момент Юри лишь отмахнулся, нежно целуя свое чудо в щечку. Тогда знание японского Юре не позволило даже предположить, о чем они беседовали, оттого парень и промолчал. — Юри! Перед сном троица решила устроить себе небольшой чайный перерыв. Несмотря на то, что Юри предпочитает в конце дня ромашковый чай, сегодня ему «захотелось» терпкий черный, без сахара и, как было в одном интересном сериале, попросил «пакетик не вынимать». К удивлению японца, Юра тоже решил «побаловаться», взяв лишь горячий шоколад. Но зная его любви к шоколаду и зефиру, а точнее — маршмеллоу, Юри заботливо отправил в чашечку пару крупных, белых «облачков». Юра смущенно отвел глаза, но после — зажмурился и поцеловал его в щеку, мягко прижимаясь губами к нежной коже, в то время как немного загордившийся Юри бросил в Пхичита упаковку с маршмеллоу. Благо, не было вспышки, но Юри уверен — пищащий азиат все же сделал этот чертов кадр! И он обязательно сбросит его по электронной почте японцу, что распечатает и они вместе с Плисецким повесят этот снимок на ту «стену воспоминаний», где уже красуются пятнадцать рамок. Кацуки не сразу услышал, как Минако его окликнула — японке пришлось подойти как можно ближе к парню, едва ли не тыча острой коленкой ему в затылок. — Ах, Минако-сенсей… Я не услышал, — неловко хихикнув, брюнет улыбнулся немного помятой шатенке и прокашлялся. — Извините, что меня не было сегодня, — выдохнув, девушка обошла Юри и его юного возлюбленного, стискивая в своих руках Пхичита. Таиландец немного опешил, но обнял ее в ответ: судя по тому, как поморщился Чуланонт, от Окукавы несет не только бокалом вина. — Сегодня был трудный день. — Почему? — Юра отпил немного горячего шоколада, погладив чашечку по аккуратному ободку. Блондин накрыл руку Юри своей, чуть сплетя их пальцы. — Если вы беспокоитесь о том, справилась ли Оити со своими обязанности — то все идеально. Она, кстати, очень грациозна, вам стоит к ней присмотреться, — о, Юри так нахваливал мастерство Минако, что в конце концов, даже Пхичит не выдержал и они все же посмотрели одно из выступлений Окукавы, в паре с каким-то немцем. Юра был просто восхищен ее движениями! А теперь та ищет принципиально ученицу, и было бы обидно, если бы такой алмаз как Оити прошел мимо глаз этой танцовщицы. — Не в этом дело, Юрио, — та улыбнулась, глядя на их нежно сцепленные руки. Юра предпочел нахмуриться. — Просто… Ах! — сокрушенно выдохнув, Минако присела рядом с Пхичитом и уперлась локтями в свои аккуратные бедра. — Понимаете, тут такое произошло!.. — Не томите, — Пхичит нахмурился и издал странный звук, больше напоминающий хомячье возмущение. — Что произошло? Ну? — Хасецу является и его домом, отчего парень не может остаться равнодушным к любым здешним событиям! Таиландец редко сюда приезжает, но если и появляется на этих улицах — он словно уносится обратно, лет на пятнадцать назад, когда только-только взглянул на эти высокие дома под другим углом и подружился с Юри, таская его еще мальчиком за собой. — Ледовый Дворец закрывают, — несколько флегматично бросил Виктор, выросший за спиной у тезок. Блондин был одет в юкату, и судя по тому, что на плечи Юри все же упало пару капель с его влажной челки, он только что был в онсэне. — Твоя подруга была очень расстроена, Юри, — Виктор подавил предательскую улыбку, обходя брюнета. Мужчина мягко присел по правую руку от Пхичита, тем самым оставляя азиата между ним и Минако, что едва ли не смаргивала слезы. Ледовый Дворец — место достаточно памятное, ценное сердцу, и его лишение… невозможно болезненное. Словно погибает родственник! — Нехватка денег, — Минако потерла нос, вновь глядя на Юри. Она нахмурилась, поджав ненакрашенные губы — девушка сжимает кулаки, не видя эмоций на лице бывшего ученика. Совсем. Боль, что окутывает ее душу заставляет думать о том, что тому, видимо, все равно. — Юри? Ты ничего не хочешь сказать? — несколько грубовато произнесла она, ерзая. — Почему вы не позвонили мне? — жестко спросил Юри, смотря только в лицо Окукавы. Девушка ни разу не была даже хмельна — по крайней мере, по ней не было это видно, и скорее всего Пхичит морщился от запаха парфюма Никифорова, что действительно резок. — Минако, почему? Какого черта я должен узнать об этом последний?! — Юри до боли сжал тонкую ладонь Юры в своей. Парень поморщился и немного склонил к плечу голову, но мешать Юри — не стал. Японец был зол, и даже в какой-то мере обижен. Какого черта он узнает о таком — последним? Мало того, что Ледовый Дворец — его место работы, без которой он остаться не может и не хочет, так еще и… В его голове теплятся воспоминания, греющие душу этим прекраснейшим, невероятно приятным звуком скольжения! О, этот восхитительный студеный запах ледяной пыли, что он оттачивал в прыжках, стараясь забыться еще в юности! Место, которое так повлияло на его жизнь хотят закрыть, лишить его и его учеников прекраснейшего ремесла в Богом забытом месте! — On slishkom szhal tvoyu ruchku, Yura? — тихо спросил Виктор, упираясь локтем в бедро. Нарочито приторно и так сладко, что эти звуки словно ириски липнут к зубам. Подпирая кулаком голову, он смотрит прямо в изумрудные глаза, прожигая в его голове дыру — признаться, по мнению Никифорова с пулевым ранением в лоб Юрий выглядит намного привлекательнее, нежели без него. — Rot zakroy, Nikiforov, — зашипев, Юри все же отпустил руку Юры, что старался спрятать легкую улыбку: изумленное выражение лица Никифорова того стоило! Кацуки зол, и это отвратительное существо смеет подавать свой приторно-сладкий голос лишь для того, чтобы поддеть его мальчишку?! Виктор хотел было ответить, ведь несмотря на легкий акцент и странное произношение мягких звуков, Юри произнес эту грубую фразу четко и даже действительно грубо — Никифоров опешил, и правда умолкнув. Но его взгляд выражал целый спектр отрицательных чувств и эмоции. Прищурившись, мужчина поджал губы — хотелось опустить лицо этого внезапно осмелевшего японца в кипяток, нет, в разгоряченное серебро, оставляя смертельные раны. И заставить Юру на это смотреть — о, как же его заплаканные глаза восхитительны! Именно заплаканные, а не смотрящие с некой гордостью едва ли не в рот Юри, что вместе с Минако и Пхичитом перешел на японский. Чувствуя на своем плече тяжелую руку японца, Юра поглаживал его по спине — словесно успокоить его было бы трудно, так что он решил хотя бы попытаться поступить как коты: просто «вытянуть» этот негатив своими касаниями. Конечно, тыкаться носом Юри в шею или всем телом на него заваливаться Плисецкий не будет в силу приличия, но… Наверное, такого тактильного контакта пока достаточно. Виктору было сложно понять, о чем эти трое так яростно спорят или ругаются. Он вообще не уверен, что они вообще делают вышеназванное, так как не слышал ни единого знакомого слова, в отличие от Юры, что гримасничал, и кажется, что-то, но урывками понимал. Это заставило Виктора задуматься над более бытовой стороной его нахождения здесь: учил ли Юри блондина японскому? Конечно, на ум сразу пришли эти писклявые голосочки героинь анимации для взрослых, с последующий ассоциацией с Плисецким, и эти картинки достаточно унижающего вида были прерваны одной лишь фразой Юры. Что он сказал — Виктор не понял, но видимо, это было что-то не очень хорошее, ведь мало того, что троица все же заткнулась и перестала говорить на этом уже надоевшем азиатском недоязыке, так еще и Юри в кои-то веки грубо утащил блондина куда подальше от собеседников. — Что он сказал? — Виктор обратился к Минако и Пхичиту, повернувшись к ним. Окукава поджала губы, сказав, что пока не стоит говорить об этом, а Пхичит и вовсе промолчал, нервно покусывая губы — Юри выглядел разозленным и возмущенным, да и то, как он потянул Юру за собой и дернул того за руку, — небрежно будто, с силой, — заставило Чуланонта поежиться. Но вскоре и он подал голос: — Тебя это не касается, — брюнет удрученно взглянул в чашечку кофе, что была почти пуста — известие больно ранило сердце, ведь большего удовольствия, чем времяпрепровождение в таком стареньком, далеко «не-технологичном-совсем» в их Ледовом Дворце — Пхичит давно не испытывал. Совсем.