Наркобарон

Постоянная возня рядом не дает Джину спокойно спать. У него и без этого навязчивого шума голова болит. Он несколько раз поворачивается с одного бока на другой, но легче не становится, только тело ломит сильнее. Сокджин с огромным трудом разлепляет глаза. — Ты вчера серьезно это всё? — Хосок сидит на корточках у кровати. Он явно только из соблюдения правил вежливости ждал, когда Джин откроет глаза. — Бл...дь, Хоби! Иди в задницу. — Она у тебя потрясающая, я подумаю, но что делать с парнем? — Хосок, не церемонясь, залезает к Джину под одеяло. — Откуда я знаю. Оставлю личной шлюхой. Можешь, кстати, тоже сходить, как я понял, он в этом деле без принципов. — Ты давно в клоуны заделался? Я серьёзно. И ладно он, куда ты смотрел? — Я пьян был. Думал, порадую себя, выебу его отпрыска. Он бы и не вспомнил утром ничего. В нём столько херни было, я ещё своей добавил. — Завязывал бы ты пить, такую хуйню творишь, — Хосок кладёт голову на плечо Джина, — домой-то чего притащил? — Ты же видел его вчера. — Хосок кивает — ну, видел он. — Как я мог его бросить?.. — Пиздец твоей заднице, Джин. — Да знаю я. Сокджин ползёт в душ и проводит там около часа, пока Хосок организует завтрак. Разбираться с проблемами надо на сытый желудок. Так жизнь не кажется совсем уж дерьмом. «Чимин-утром» — это, конечно, совсем не то, что «Чимин-ночью». Он, конечно, не понимает, где он. Плохо помнит, что было вчера. Его белые джинсы после сидения на земле совсем не белые, а про шубку и говорить страшно. Он кривится, вылезает из неё, кутается в плед, как в мантию-пончо, и выползает на кухню, постепенно узнавая, что это за дом, но совсем охуевая. — О, привет. Проснулся уже, — Хосок ставит на стол тарелку с печеньем, — тебе чай или кофе? А может, таблетку от головы? Джин в душе, скоро, надеюсь, явится. Ты садись пока. — Привет… — бурчит Чимин. Ему страшно хочется умыться, он почти ничего не видит, глаза не может раскрыть. — Мне воды. И что я тут делаю? — Держи, — Хосок наливает в стакан воды из графина и протягивает ему. — Вообще не помнишь, да? Чимин жадно глотает из стакана, переводит дух. — Мало. Это и про воду, и про воспоминания. Хосок снова наливает воды да так и продолжает стоять с графином, на всякий случай. Джин входит на кухню медленно. Голова никак не желает проходить, даже после трех таблеток обезболивающих. Он вытирает голову полотенцем и совсем не ожидает увидеть Чимина. Лучшая защита — нападение. — Чимин, душ свободен. Тебе надо умыться. Можешь пользоваться там всем. Одежду сейчас принесу, — он переводит взгляд на Хосока, и тот шепчет: «Ничего». Джин выдыхает. — Потом завтракаешь и едешь домой. Чимин оборачивается к нему, долго-долго смотрит, а потом меняется в лице. — Привет, — это снова почти мурчание. — Спасибо. Спасибо… Проходя мимо Джина, Чимин ему мягко улыбается. А глаза хитрые-хитрые. — Точно ничего? — уточняет Джин. Уж больно взгляд у Чимина странный был. Хотя, может, показалось. — Ну он спросил, что здесь делает. Сказал, мало что помнит, — Хосок пересказывает ответы Чимина. Ему нет смысла скрывать что-то. — Ладно, — Джин улыбается, — пойду принесу ему что-нибудь надеть. Чимин выходит через какое-то время, без косметики и с мокрой головой. Он выглядит совсем юным, даже странно такого куда-бы-то-ни-было трахать. Он садится за стол и при Джине ведёт себя определенно иначе. — Можно… кофе? И что-то поесть?.. Что-нибудь, — это звучит очень тихо, это не голос, это журчание апрельского ручейка. Хосок ухмыляется, но ничего не говорит. Парень, который приставлял к голове Тэхёна пистолет, и этот — совершенно разные. Джин готовит омлет с прованскими травами и наливает всем кофе. На столе уже стоит салат, тосты и в количестве печенья и пирожные. Сокджин без сладкого не может. Ему немного неуютно от всего этого, говорить не о чем. Об отце странно, о вчерашней ночи не имеет смысла. Чимин ест немного, больше на кофе налегает, посматривает на них, думает о чём-то. — Вкусно, — мягко говорит он. Его смущает не Сокджин. А то, что он помнит со вчера. И Хосок. Тот почему-то мешает. — Спасибо, — Джин улыбается. Похвала всегда приятна, даже если слышал её не раз. В последнее время Сокджин почти не готовит, хотя раньше это помогало привести мысли в порядок. Хосок подходит к Джину, наклоняется к самому уху и говорит тихо, чтобы Чимин не услышал: — Мне нужно отлучиться по одному делу. Буду ближе к ночи. И с Лолитой своей поосторожнее. Он прощается и выходит из дома. Зацепка слишком призрачна, но стоит попытаться. Чимин смотрит на Сокджина. Хлопает ресницами, кусает нижнюю губу, мнётся. — Ты добрый, — говорит он несмело. — Это потому, что накормил? Такой доброты в достатке. И ты меня совсем не знаешь, — Джин делает глубокий вдох, — я убивал. — Потому что добрый, — Чимин дёргает плечами, и улыбка прибавляет очарования. — Убивал ты или нет — это не влияет. Затем он берёт чашку и бурчит уже туда, хотя там совсем уже нет кофе, он делает вид, что есть. — И красивый… — Спасибо, — что-то много Джину сегодня комплиментов, — Ты тоже красивый. И это объективно так. Джин не лукавит совсем и не льстит. Чимин ещё и милый очень, когда не строит из себя стерву. — Ещё кофе? — Если можно… Чимин начинает заигрывать взглядом, подвигая ему свою чашку. — Конечно, — Сокджин подливает кофе, двигает поближе молоко. Он старательно не замечает намеков. Если Чимин всё же ничего не помнит, то он ведёт себя странно и должен был уже, проклиная всех, спешить домой. А если он Хосоку соврал… — Чимин, скажи честно, что ты помнишь из событий ночи? — Джин должен это узнать. — Помню то, что было в машине, — провокационно облизнув губы, Чимин смотрит ему в глаза. — Помню, как ты кончил, — это он добавляет хрипло и совсем тихо. Джин трёт переносицу, он от головной боли скоро выть начнет, а подобное её только усиливает. — Что ты хочешь, Чимин? — Хочу… Чимин до сих пор в пледе, кутается в него и опускает взгляд. — Ещё… — Нет. Чимин, у тебя бесподобный рот, и я честно был на седьмом небе, но нет. Прости. Найди себе для секса мальчика помоложе. Сокджин подходит к Чимину, прижимает его к себе, целует в макушку. Потом садится перед ним на корточки, чтобы быть ниже и смотреть снизу. — Ты потрясающий, Чимин-а, но я не смогу дать тебе того, что ты хочешь. В больших глазах Чимина появляется плёнка из слёз. И голос у него дрожит. — Но почему?.. Я слишком… маленький для тебя? — Ты просто «слишком» для меня, — Джин гладит Чимина по щеке, — слишком красив, слишком чист, слишком молод, чтобы связывать хотя бы часть жизни со мной. Я не смогу тебе ничего дать. Просто не смогу, Чимин-а. Не трать на меня свои слёзы, пожалуйста, мне больно их видеть. — Но почему? Почему всегда так? Почему никто не хочет больше одного раза? Что во мне не так? Чимин всё-таки начинает плакать. Слёзы красивые, чистые. — Глупый маленький котенок. Я хочу тебя, но не могу. Самой большой ошибкой в моей жизни было осквернить тебя, — Джин сцеловывает слёзы с чужих щек, — всё в тебе так. Просто рядом с тобой должен быть кто-то столь же прекрасный, а не сломанный жизнью алкаш. Чимин хватает его широкие плечи, держится и всхлипывает. — Я не прекрасный! — Неправда. Ты просто не видишь. — Джин берёт его в охапку и спускает к себе на пол, обнимает, шепчет: — У тебя потрясающе красивые глаза, они блестят как первые капли дождя, а это прекраснее всех бриллиантов, у тебя очень мягкие и сладкие губы — целовать их одно удовольствие, у тебя бархатная кожа, я бы касался тебя вечно. Ты прекрасен, Чимин, просто я не смогу это всё достаточно оценить. Я не смогу подарить тебе мир и крылья, а ты этого достоин. Чимин тычется в его шею, громко всхлипывает, дрожит. Он хочет кричать, истерить, капризничать. Хочет кусаться, драться даже, но он лишь рыдает, рыдает на чужом плече, как будто кто-то умер. И не может перестать. Джин ничего больше не говорит. Он сидит очень тихо, не шевелясь, и прижимает Чимина к себе. Наконец Чимин успокаивается. Вытирает щёки руками, снова несмело смотрит, но довольно чётко говорит: — Я поеду домой… — Хорошо. Хочешь, я тебя отвезу? — Джин поправляет выбившиеся пряди и смотрит в глаза, чтобы точно видеть эмоции. — И номер мой запиши. — Нет, не надо. Я попрошу меня забрать, — Чимин качает головой, вытирает красный нос. — Спасибо. Ты хотя бы сказал честно, что не можешь. А не как они… все. — Всегда к твоим услугам. Можешь приходить, когда захочешь, или звонить. А они все, — Сокджин осторожно приподнимает его голову за подбородок, — просто не хотели твоих слёз. Они и не догадывались, как идут тебе любые честные эмоции. Он снова прижимает Чимина к себе, а потом ведёт умываться. Ну не показываться же охране в таком виде. Нужно сиять. Уже уехав, Чимин отправляет на оставленный номер короткое сообщение: «Спасибо…». Он просто хочет, чтобы у Джина тоже был его телефон.