Наркобарон

Хосок приезжает уже ночью. Он вымотан долгой дорогой и тяжёлым разговором. Хоби вновь и вновь поднимает на уши старых и новых знакомых. Он научен горьким опытом, что зачастую подсказки лежат совсем рядом, а ты их игнорируешь, не догадываясь, где смотреть. В его практике раскрытию убийства способствовал маленький мальчик, наклонившийся за упавшей монеткой в тот момент, когда мимо пробегал преступник. Убийца не обратил на него внимания, а вот паренёк запомнил яркие кеды и то, «куда они побежали». В этот раз всё сильно сложнее. Тогда, десять лет назад, он поговорил лично с каждым на этой злосчастной улице, с каждой кошкой и собакой. Прошерстил всех родственников, знакомых, даже случайных шлюх, но ничего не нашёл. Ощущение, что Сокджин, впервые взявшись за оружие, вычистил следы получше некоторых профессионалов. Но сегодня ему, кажется, повезло: поднимая на уши снова всех и вся, он услышал интересную информацию. Чтобы всё узнать точно, пришлось ехать. Один из работников тюрьмы совершенно случайно услышал разговор двух зеков. Они обсуждали, что раньше всё было лучше — и понятия чётче, и законы, и авторитеты. Среди прочих упоминался и Намджун, дескать, тогда он ещё мелкой рыбёшкой был, но плавал по-крупному и ввязался в убийство. По времени примерно совпадало, по приметам тоже. Но это всё было «один сказал другому, что третий ответил четвёртому». При личной встрече удалось узнать, что Намджун близко общался с одним из банды, вроде бы даже корешами были. Парень их лично видел вместе, он сам тогда ещё шестёркой принеси-подай был. Так что Намджун запросто мог попросить убрать кого-то. Зек обмолвился, что те его и на дела таскали, по мелочи, правда. Обещал рассказать больше за «презенты». — Поедем завтра со мной? Всё же с бандой разбирался ты, может, сможешь что-то ещё вытащить, — Хосок лежит на коленях Джина, пока тот, смотря в одну точку, перебирает пряди его волос. — Информация нам пока ничего не даёт толком. Ну общались и что. Но не зря же он про убийство твоего брата упомянул, видимо, ещё что-то знает. — Да, утром поедем. Пока давай в кровать. На месте их встречает дикий кипиш и суета. На Хосока сразу налетают с претензиями и расспросами. Оказывается, в эту ночь тот парень умер, и непонятно, как. Хоби чуть ли не последний, кто видел его живым. Он остаётся отвечать на сотни вопросов, а Джин, разбитый и расстроенный, едет домой. Оборвалась пусть тончайшая, но ниточка. Сокджин решает освежить свою память и оставшийся день таскается по наркопритонам и злачным местам. Предлагает деньги за информацию. Заглядывает в те же двери, что и десять лет назад, правда, без оружия. В одном из баров, куда Джина заносит уже под утро, за стойкой стоит взрослый беловолосый мужчина. О том, что лет ему уже не двадцать, можно судить только по взгляду — у молодых не бывает таких серьёзных глаз. Но можно и ошибиться с возрастом: бармен довольно маленький, худой, со спины вообще почти мальчишка. — Что будете? — спрашивает он вкрадчиво, между делом до блеска начищая бокал. Народу здесь совсем немного, место непопулярное. — Виски со льдом, пожалуйста, — Джин устал, а от Хоби вестей нет по-прежнему. Бармен ставит перед клиентом идеально чистый бокал, наполняет его льдом и отличным сортом виски, щурится, глядя на то, как клиент пьёт. — Девушка вас точно не бросила. Но вид у вас такой, что одного бокала будет мало, — резюмирует он и не убирает бутылку далеко. — Фортуну можно посчитать за девушку? — Джин улыбается и жестом просит повторить. — О да, это та ещё стерва, многих баб стоило назвать её поганым именем, — бармен подливает виски, добавляет льда. И внимательно смотрит на клиента, начищая уже другой бокал. — Да. Она крутит мной уже который год, — Сокджин делает глоток. Он спросил уже многих, почему бы не спросить и этого человека. Хосок говорил, что бриллианты — и те прячут в носках. — С тех самых пор. Вы помните, как десять лет назад убили старшего брата семьи Ким? — Конечно, помню, — бармен протирает одну и ту же поверхность, вперёд-назад и по кругу, делает это как-то бездумно, но красиво, бокал словно пляшет в его руках под полотенцем. — Громкое было убийство, весь город был в ужасе. Но если бы вы не напомнили, я бы о нём и не вспомнил сам. Столько лет прошло… — Да, много, — Джин наблюдает за бликами на бокале в чужих руках и залпом осушает свой стакан. Он помнит каждую секунду того дня. — Виновных ведь так и не нашли. Вот уж с кем фортуна ходит под руку. — Вы в загробную жизнь верите? Виновных там могут наказать, — бармен намекает ещё на порцию виски, подняв бутылку. — Ну или они просто сдохнут. Сами по себе. Помните индийскую мудрость? Сидеть и ждать, пока труп врага не проплывет мимо… — Помню. Если не ошибаюсь, она китайская. А загробные наказания — слишком слабое утешение для живущих. — Джин кивает на предложение. — Я хочу, чтобы он сдох на моих глазах. Бармен наливает ещё и тихо посмеивается. — Простите, старый стал, в голове всё путается. Или вредно четыре смены за стойкой стоять. Почему-то в голове всплывает эта поговорка и картинка Ганга, в котором вечно какие-то трупы плавают. Вы бывали в Индии? Или не довелось? — Не довелось как-то. И столько работать вредно, а то враги могут и дождаться. — Вы тому покойному родственник, что ли? Раз такие желания… — Я его младший брат. — А, всё-таки я ещё не совсем стар, соображалка работает! — бармен снова посмеивается. — Младший брат мстит за старшего… Сюжет для серьёзной драмы! Эх, не мое собачье дело, конечно, но ехали бы вы лучше в Индию. С какой-нибудь сговорчивой красивой тёлочкой, ну, или каких вы там любите. Там голова на место встаёт, особенно если любви на рассвете в океане предаваться. Вот такой вот совет. А то будет обидно, если ваш враг окажется сильнее вас. И драма кончится совсем печально. — В Индию, говорите... — Сокджин встряхивает стакан, наблюдая как приходят в движение кубики льда. — Может, и стоит рвануть. Только с тёлочками не сложилось, да и с любовью. — Ну, можно и с мальчиками, — бармен пожимает плечами. И в тот самый момент двери бара отворяются, и в помещении появляется мальчик по имени Чимин. — Дядя! Где папа?! Почему он вообще трубку не берет? — с порога спрашивает он, проходит к стойке и плюхается на свободный стул, а только после этого замечает Джина на соседнем стуле и длинно тянет: — О-о-ой… — Ясно, — Сокджин горько усмехается. Видимо, многого он ещё не знает об этой семейке. — Дядя, значит. Привет, Чимин. — Он кладёт деньги на стойку и поднимается со своего места. — Спасибо за угощение. Я, может, уже и хладный, но пока барахтаюсь. Бармен сохраняет ровное выражение, отвечая Чимину: — Не знаю, мне он тоже не отвечает. Занят, наверное. Впервые, что ли? — а затем смотрит на Сокджина: — Доброй вам ночи, заходите ещё. И про совет подумайте. Можете даже племянника моего взять, он давно хочет в океане поплавать. То, как он играет бровью, говорит, что он знает о Сокджине почти всё, в том числе и то, как они с Чимином уже сблизились. — Ясно, — а Чимин дует губы. — Можно я с тобой пойду? — это он спрашивает у Джина, глядя на него чистыми глазами. — Новые правила игры, значит. Почему бы и нет, — видимо, ему реально стоит перестать пить. Алкоголь вечно толкает не на те поступки. — Пойдём, Чимин, билеты покупать. Поедем ножки в океане мыть. Чимин спрыгивает со стула. — Правда? Ух ты! Пойдём! — и цепляет Джина за локоть, махнув бармену. — Пока, дядя! Скажи папе, чтоб не искал! — Правда. Махнём на недельку, развеемся. Джин гладит Чимина по руке и удаляется. Они едут в аэропорт и покупают билеты на первый же рейс в Индию. Океан так океан. Может, его там действительно что-то ждёт. По крайней мере, красивые закаты и рассветы Сокджину обеспечены. Чимин — компания приятная. Джину на самом деле очень льстит внимание этого паренька. Давно он не был кому-то нужен. Именно он сам, пусть и идеализированный. Он, кажется, начинает понимать тех папиков, что заводят себе молодых любовниц или таких вот ребят, платят за всё, покупают дорогие шмотки, телефоны и путешествия. Выходя из аэропорта уже на месте, Джин поворачивается к Чимину, проводит ладонью по щеке: — Пойдём в одно место? Я тебя таким завтраком угощу, ты такого точно никогда не ел. — Пойдём! А ты уже был здесь раньше? Чимин не очень любит летать, но на плече Сокджина во время перелёта ему сладко-сладко спалось, поэтому он окончательно им очарован, не отпускает его локоть и всё время на него смотрит, улыбаясь. Он собраться даже не успел или опомниться, как уже горячее солнце печёт его дурную голову и заставляет щурить глаза. — Не был, но я поспрашивал у знакомых, — Джина немного ведёт после самолёта. Он оглядывается в поисках сопровождения от отеля. Партнёры лично согласились всё организовать, естественно, за небольшую скидочку на недвижимость в Сеуле. — Я как-то нигде не был. Брат любил поездить. Наконец Сокджин замечает табличку со своим именем. Сначала они едут в ресторан, где всё по высшему разряду, разве что руки не омывают. Джин ест с аппетитом, улыбается Чимину и чувствует себя счастливее. Ему хочется остаться здесь, с этим мальчиком, под тёплыми лучами солнца, где нет боли. Потом они едут в отель, естественно, номер люкс, скидочка была приличной. И уже вечером Джин тащит Чимина к океану. Он обещал себе закаты и не намерен терять ни один. — Вот это да! — Чимин с широкой улыбкой таращится на то, как большой рот океана поглощает красно-желтый солнечный блин. Пляж у отеля частный, народу мало, они сидят прямо на песке, игнорируя шезлонги. Чимин забирается босыми ступнями в мокрый песок и заливисто смеётся, когда вода, набегая, щекочет ноги. Темнеет. И радость Чимина недолгая. — Знаешь, как меня это бесит? Папа, даже если вернется и узнает, что я уехал с кем-то, он же не позвонит и не спросит, какого хрена и с кем. Ему вообще всё равно, где я и с кем. Желательно, чтоб подальше от него. Бесит! — выговариваясь, он пинает ногой ракушку. — Ты не прав, Чимин. Твой отец, — Джин на автомате до боли сжимает челюсть и кривится; ему нужно выдохнуть, чтобы продолжить, — любит тебя. Он же забрал тебя из моего дома, да и охрана эта бесячая твоя всегда рядом. Если бы ему было плевать, он сослал бы тебя в пансионат какой или просто отпустил на вольные хлеба, и ты по глупости влез бы куда-нибудь или от передоза загнулся. Он любит. — Я не могу до него дозвониться с четверга! — Чимин поднимает на Сокджина взволнованный взгляд. Вот уж кто кого любит, вот уж в чём проблема-то. — Джин, вдруг с ним… что-то случилось? Что я… буду делать?.. Сокджин сжимает в руках песок, отворачивается. — Жить! Я же живу, — он встаёт резко и уходит прочь. — Джин… — тихо зовет Чимин, но на этот раз не идёт следом, ещё долго так сидит, пиная ракушки и песок ногами. Он находит Сокджина уже в номере, забирается к нему в кровать, быстро ополоснувшись, жмётся сбоку, не говорит ничего долго, просто обнимает, дышит куда-то в грудь. А потом тихо-тихо говорит: — Хочешь, я спою песню? Он не понимает, почему его настигает такое желание. Возможно, тут играет подсознание. Чимин отчётливо не помнит, как засыпал под пение Джина в ту ночь, сидя на асфальте. Но он хочет для него спеть. Бабушка всегда говорила, что у него очень приятный голос. Сокджин поворачивается на бок, сползает немного вниз, чтобы лицом к лицу оказаться, гладит бездумно по волосам, щеке, кажется, шее и кивает. В номере темно почти, тусклый свет от ночника позволяет видеть только очертания предметов. Но вблизи видно, как двигаются губы Чимина, а пение совсем тихое. В такой ситуации ему приходит на ум только старая колыбельная. Бабушка пела ему нечасто, но он вспомнит слова даже через полвека, ему всегда очень нравилась эта песня. То, что так нравится, не забыть. Ночь укрылась чёрным пледом, Согреваясь в свете звезд, И сплетает быль и небыль Из страны волшебных грез. Ночь показывает сказки И легенды старины: Непослушным — в серых красках, Милым — розовые сны. Обычно эту колыбельную поют девочкам, но Чимину с детства нравится, когда его называют принцессой. Он не такой, как многие мальчики. Закрывай, принцесса, глазки, Баю-баю, ангел мой. Верь, когда-нибудь из сказки Принц придёт и за тобой. Золочёная карета Повезёт тебя к мечте — К встрече с утренним рассветом, К ясной утренней звезде. У Чимина нежные мурчащие нотки, иногда переходящие в возбуждающие, но это словно кажется, слова успокаивают, голос убаюкивает, он не смотрит на Сокджина, когда поёт, словно стесняется, ресницы дрожат. Джин приближается осторожно, боится спугнуть. Это всё неправильно сейчас, и он противоречит сам себе, своим же словам. Сокджин продолжая гладить, заводит свою руку на затылок Чимина и целует. Очень осторожно, чуть сминая губы, ни на что не настаивая. — Джи-и-ин, — Чимин уводит голову, касается чужой руки. — Не надо, — очень ласково просит. — Ты сказал, что не можешь. Не надо. И я уже не хочу… Не хочу потом снова по тебе плакать. Висит недолгая пауза, Чимин вздыхает и пытается снова обнять Сокджина. — Я всегда хотел, чтобы у меня был старший брат. Будешь? — Для тебя, — Джин обнимает и прижимает его к своей груди, — кем угодно. Сокджин очень надеется, что Чимин не чувствует, как он дрожит, не ощущает, как по щекам текут слёзы. Он научился плакать бесшумно, чтобы не будить Тэхёна. Чимин всё чувствует. Но не акцентирует. Юный совсем, но уже понятливый в таких вещах. Он продолжает тихо мурчать колыбельную. А когда слова заканчиваются, вспоминает что-то ещё.