Наркобарон

— Твою мать, Сокджин, ты чего творишь? — Хоби, не кричи. Хосок редко повышает голос, кричит или ругается. Оттого и страшнее, когда он в таком состоянии. Тэхён, уехал и теперь можно было позволить себе высказать всё, что думаешь. — Не кричи?! — Хоби в бешенстве. — Что, бля, происходит, ты можешь мне сказать? — Ничего. — Ничего, Сокджин, серьёзно? Получив пулю в голову, я хочу знать, из-за чего мне прилетело. — Ты преувеличиваешь. Никто в тебя не стреляет, — Джин пытается сохранить разговор на более низких тонах. — Сокджин, ответь мне, какого хуя? — Хосок стоит вплотную, держит за рубашку одной рукой и смотрит в глаза. Ему надоело это всё. Сокджин словно специально отмалчивается. — Когда случился тот переломный момент и ты перестал мне доверять? — Я доверяю. — Да заебись! — Хоби всплёскивает руками, не находя уже адекватных слов. Отходит. Долго смотрит на своего друга. Затем нож свистит где-то около головы Сокджина и втыкается в стену. — Всё нормально, — Джин упорно стоит на своём. — Вот это всё Тэхёну можешь втирать или Чимину своему: что всё в порядке, что ничего страшного и мир миру, пиздец войне. Я слишком хорошо тебя знаю. Ты ничего не говоришь о вашей встрече с Намджуном, после разговора с его сыном вообще в глухой обороне. Знаешь, моя жопа хочет знать, за что страдает. Хотелось бы обладать всей информацией, — Хосок вытаскивает нож из стены и возвращает его на пояс. — Да я сам ни хрена не понимаю, — Сокджин падает на кровать и раскидывает руки. Ему бы самому хоть немного больше информации. — Конкретнее? — Намджун попросил в это дело не лезть и не нарываться. Он знает, почему умер мой брат, но мне лучше не копать ради своего же здоровья, — он садится на кровати и смотрит на Хосока. — Хороший совет, я согласен, — Хоби отходит к окну, вздыхает. Хоть какой-то диалог начал складываться. — Ты предлагаешь всё бросить? — Я предлагаю не лезть тебе самому. — Хоби, — Джин подходит к нему сзади и обнимает, прижимает к себе, — я не хочу подвергать тебя опасности. — А есть выход? — Он всегда есть. Они затариваются чипсами, снеками, пивом и другой дрянью. Всю ночь веселятся, как раньше, поют песни, вспоминают былое. Им нужно развеяться, почувствовать жизнь, скинуть напряжение и просто подурачиться. Сокджину постоянно кажется, что он может не успеть что-то сделать, пожить. Но Хосоку он не говорит об этом, всё же не намерен открывать ему всей правды. На следующий день к обеду Хосок уезжает. Он хочет порыть связи брата. Вдруг тот кому дорожку переходил или не на своей территории оказался. Сокджин дожидается вечера и едет к дому Намджуна. Он не заходит внутрь и не звонит. Просто останавливается и ждёт. Хозяину в любом случае доложат. Сокджин сжимает сильнее руль и надеется, что не придётся сидеть всю ночь. Вскоре Намджун выходит, смотрит на водителя, остановившись у ворот, и те приглашающе разъезжаются в стороны, позволяя Джину проехать на территорию, а Намджун идет за машиной, руки держа в карманах. Сокджин выходит из автомобиля и ждёт, пока к нему подойдут. — Нам нужно поговорить. Наедине. — Давай поговорим, — соглашается Намджун. Нет смысла отказываться. Он ведет Сокджина в зал на первом этаже, там два кресла, низкий столик, большие панорамные окна на подсвеченный бассейн. Охрана оставляет их вдвоём. — Виски? — стандартно предлагает Намджун, достав из бара бутылку и два стакана. — Было бы неплохо, — Сокджин улыбается: они снова около воды. — Ты ведь знаешь, зачем я пришёл, — и это даже не вопрос. — Знаю, но позволь сделать небольшое вступление. Люди сотканы из противоречий. Намджун садится в одно из кресел, протянув Джину бокал, закидывает ногу на ногу, покачивает в воздухе ступней. На нём белые домашние туфли с едва заметными розами, вышитыми золотой нитью. Белые брюки, конечно, куда без них. Но рубашка чёрная. И такая прозрачная, словно он не хозяин этого дома, а случайно задержавшаяся тут шлюха. Ужасно неприличная рубашка — высокий воротник, причудливые манжеты… — Люди всегда хотят жить хорошо. Но при этом сами же выбирают самые плохие варианты. Им предлагают два, на выбор, и они обязательно выберут самый плохой. Просто из вредности. Из желания проявить какую-то волю. Просто потому, что они так устроены. Говоришь человеку: люби меня, я весь твой! Он отвечает: да ну тебя на хуй, ты не в моем вкусе. Говоришь: не люби меня, отпусти меня, ничего не выйдет, он страдает, любит, не может взять и отпустить. Говоришь: не суй свой нос, тебе его тут откусят. Обязательно сунет. Нос, да и всю голову, любопытно глазами хлопая. Не пейте, не курите, не трахайтесь с кем попало, не воруйте, не убивайте, что там ещё из заповедей? Человек подсознательно всегда выбирает то, что губит его. Так вот, Сокджин, — Намджун выдерживает паузу, покрутив бокал в руке. — Тебе не нужно знать, почему умер твой брат. Тебе будет плохо от этого. Взвесь всё ещё раз. Пожалуйста. Поступи мудро. Джин делает глоток и прикрывает глаза. По горлу растекается горечь и тепло. — Тебе говорят: люби меня, я весь твой. Но ему девятнадцать, и ты отвечаешь: «Нет», просто потому, что не можешь по-другому и не хочешь ломать его жизнь. Просят отпустить, но ты держишь, потому что было хорошо. Слишком. И слишком страшно одному в этот мир. Страшно наступить снова на те же грабли. Пусть куст колюч, шипы огромны, но ты уже привык, выработал в себе противоядие. Тебя просят не лезть, но за твоей спиной семья. Ты обещал им море в июле и Прагу в декабре. Ты закрываешь глаза и протягиваешь руку, надеясь, что повезёт хотя бы однажды. Не пейте, не курите, но это единственный способ заглушить или хотя бы притупить боль. Не трахайтесь, но у него потрясающие губы, и он обещает тебе рай. Не воруйте, но мы все воруем чьё-то сердце или время. Не убивайте, но они лишили тебя всего. Не суди однобоко. Порой мы не знаем всех фигур на поле, а уже мним себя ферзями, — Сокджин наклоняет бокал и выливает янтарную жидкость на пол. — Мне и так плохо. Намджун вздыхает, проглатывает свои нравоучения, что человек всегда найдет оправдание, лишь бы доказать свою готовность к плохому, вместо того чтобы выбрать хорошее. Он молчит какое-то время. — Никто не убивает просто так. Человека проще купить, чем убить, уж поверь. К сожалению, мы живем по законам джунглей: если не ты, то тебя, — он снова делает паузу. — Я плохо помню весь этот сыр-бор, мне тогда было важно, чтобы Чимин в школе хорошо учился, он только первые лет пять был лапочкой, а потом его понесло… Я всегда хотел, чтобы он не нуждался ни в чем. Я пошёл по довольно скользкой дороге, я сам человек, я выбрал не хорошее, а плохое, но причем здесь я? Я плохо помню, мне пришлось освежить кое-что, чтобы самому понять. Мой предшественник, который возглавлял дела, он ведь много раз предлагал твоему брату хорошее. Да, это была не та сумма, которую он просил. Он слишком много узнал о наших делах, он считал, что дорос до этого, он сам лез, Сокджин. Его предупреждали, не раз. Я так понимаю, что и в ту ночь к нему пошли договариваться. Да, запугать, но убивать его не планировали. И знаешь, что я потом вспомнил, когда всё это всплыло у меня в голове? Я должен был быть там. Я был таким же псом, как и те парни, которых потом… убил ты. Я должен был, но Чимин свалился со страшной ангиной, и я почти в коленях ползал у своего босса, лишь бы никуда не ехать. Я остался с Чимином. Моя мать, его бабушка, она всегда его воспитывала, пока меня не было, пока я добивался для него лучшей жизни, она покинула нас за несколько месяцев до этого случая. Мне просто не с кем было его оставить. Но если бы я был там… Я был бы уже мёртв. Вот такая хурма, Сокджин. — И что это меняет? — Джин говорит бесцветно. Движутся только губы, и непонятно, что чувствует их владелец. — Каким бы он ни был, он был моим братом. И если бы я убил тебя, то, возможно, сейчас на моём месте был бы Чимин. Охотился за моей душой и телом. — Это ничего не меняет, я всего лишь говорю тебе то, за чем ты пришёл. Все мы чьи-то братья, дети, родители… — задумчиво говорит Намджун, а затем протягивает Сокджину руку раскрытой ладонью. И замолкает. Джин проводит по чужой руке кончиками пальцев, подходит ближе. Он осторожно берёт Намджуна за запястье и прижимает его ладонь к своей щеке. Пахнет сигарами и алкоголем. Тот, не отпуская его руки, поднимается во весь рост и непередаваемо чувственным баритоном просит: — Потанцуй со мной? — Я плохой танцор, но согласен. Намджун тянется к пульту от аудио-системы на столе и нажимает на play. Они, конечно, оба ненормальные, но танцевать без музыки — совсем плохой признак. Танцор из Намджуна тоже не очень, бизнесмен, воротила и философ — куда более лучший, но он просто берёт Сокджина за талию и сокращает между ними расстояние под тягучие звуки «Tempt You», льющиеся, кажется, отовсюду. Он смотрит в глаза Сокджина и лишь немного сильнее сжимает его пальцы в своих, когда эта близость на самом деле будит какие-то огромные вулканы внутри него. Джин утыкается виском куда-то в скулу Намджуна, жарко выдыхает. Обычно у него нет проблем в общении с парнями, в самых разных сферах. Сейчас, если подумать, проблемы тоже нет, просто в чужие глаза смотреть неуютно, мысли странные в голову лезут. Сокджин опускает голову, утыкается лбом в чужое плечо и вроде бы совершенно случайно попутно мажет по шее Намджуна губами. Тот слегка вздрагивает, переступает с ноги на ногу, пытается вести Сокджина в танце. У Намджуна есть проблема. Он не был ни с кем так близко физически уже очень давно. Но он понимает, что хочет быть ещё ближе. Вся эта обстановка, музыка, разговоры, поездка, злосчастная банка Milkis, так и стоящая на столике у кровати, заставляют Джина теряться в своих эмоциях и желаниях. — Если что, спиши это на алкоголь, — на очередном витке музыки Сокджин прикасается к шее Намджуна губами, не скрываясь. Целует осторожно, поднимаясь выше. Он задерживается, дойдя до линии челюсти, замирает. Джин не знает, какой реакции ожидать и какую бы ему хотелось. Он точно не ожидает от Намджуна пылкого поцелуя, но получает его. Нам резко поворачивает голову, тяжело выдыхает, поймав губы, как в прицел, и нападает на них, мазнув языком. Джин резко хватается за его плечи, но вскоре расслабляется, большими пальцами находит ключицы, поглаживает их, но даже не пытается перенять инициативу, отдаётся. Песня заканчивается, перетекает во что-то другое, тоже мелодичное и тягучее, Намджун целует Сокджина, изучает его рот языком, губами, прерывается для горячих выдохов. Наконец делает паузу, прижимается щекой к щеке, тяжело дыша. В голове звучат сотни комплиментов губам Джина, но Намджун глотает их, снова пытается танцевать, переводит дух. Джин перебирается руками с ключиц на шею, не переставая поглаживать, путается кончиками пальцев в его волосах. Он целует скулы Намджуна очень мягко. В нём море нерастраченной, не отданной никому нежности. Сокджин наклоняет голову, подставляя шею, чуть надавливает на затылок Намджуна. — Пожалуйста, — просит. — Джин, — выдыхает Намджун, переступает через очередное сомнение и прихватывает губами тонкую кожу. Вулканы едва успокоились от поцелуев, а теперь снова дрожат, уже громче, опасней. Сокджин стонет протяжно, на затылок нажимает сильнее, вцепляется в волосы. Хочется просить ещё и хватать губами горячий воздух. От его стона Намджуну хочется рычать. И впиваться в кожу шеи зубами. Пульс гулко стучит в висках, Намджун отпускает чужую спину и тянет Джина за собой к выходу на террасу. Что-то замыкает в нём, дает сбой, в операционке Ким Намджуна везде окошечки с надписью «Error», но он прямо в одежде, едва разувшись, спускается в бассейн. И тянет Джина за собой, не оставляет ему выбора. Джин охает от контраста горячей кожи с прохладной водой, пусть даже и через одежду. Он автоматически кидает взгляд туда, где стояла в тот день охрана. Выдыхает. Тянется к чужой рубашке, ведь какой смысл в одежде, если и так всё мокрое. Никакой охраны нет. Намджун оставил их за пределами этого разговора, и на террасу они не выйдут без приказа. Он вынимает из воды мокрые руки и зарывается ими в волосы Джина, буквально хватает его голову и как-то обвиняюще говорит: — Ну какого хрена ты такой красивый? — да, он мастер комплиментов. — Я ещё и нежный, — Джин намеренно приоткрывает рот. Он расправляется с пуговицами на рубашке Намджуна и беззастенчиво водит руками по его груди. — Просто погибель… — хрипло говорит тот, прикрывает глаза. Под руками Сокджина вулканы разгораются всё сильнее, хотя вроде бы вода и огонь не совместимы. Намджун постепенно приходит к тому, что весь состоит из огня, хотя всегда ассоциировал себя с металлом, ну, или хотя бы со льдом. Джин не врёт, он нежный. Его руки будто и не мужские, Намджуну хочется целовать их в ответ на ласки. Но пока он едва слышно мычит, позволяет, ждёт. И как только внутри раздается первый взрыв, снова жадно целует Джина в губы, этого уже не избежать. Вскоре тот зажат между Намджуном и бортиком бассейна. И руки Нама совсем не нежные. Отпустив голову Джина, они хватают бёдра, сжимают, поднимают повыше. Джин охает в поцелуй, прижимается сильнее, кусает губы Намджуна, чтобы как-то снять мандраж. Сокджин отстраняется на секунды, расстёгивает свою рубашку, снимает, кидает куда-то в сторону и жмётся снова, спину Намджуна ногтями царапает. Ему, кажется, впервые в жизни хочется больше отдавать, чем брать, он готов подчиняться. Вода Намджуна не спасает. Уже ничего не спасёт. Он почти выбрасывает Джина наверх, сильно подтолкнув, сажает на бортик, расстегивает мокрые штаны. Он много раз думал, что должно привести его к этому. Но мысли и реальность сильно разнятся. Он и представить не мог, что будет настолько нетерпелив. Когда Джин сидит перед ним голый, Намджун разводит в сторону его колени, рассматривает его таким взглядом, под которым можно сдохнуть от смущения, а потом наклоняется и кусает кожу на бедре. Джин вскрикивает от неожиданности и рефлекторно хватается за волосы Намджуна. Ему хочется спуститься обратно в воду. Находиться вот так полностью раскрытым и ждать он не привык. Сокджин цепляет пальчиком ноги край чужих брюк и постанывает. — Сними. Я не хочу один. — Сейчас. Намджун расстегивает брюки под водой и там же бросает их, вылезает к Сокджину с ним на равных. Он ложится не на него, а рядом с ним, рукой проводит по его телу, снова разглядывает. Если он что-то говорил раньше об отсутствии желания, то, скорее всего, имел в виду не физическое. Член его не заметить сложно, особенно когда горячая головка прижимается к бедру Джина. Сокджин плавится от его прикосновений, подставляется под них, жмётся, трётся, как котёнок, выгибается. Он проводит рукой по члену Намджуна, сжимает его немного, двигает вниз и вверх на пробу. Хочется спустить эмоции и дрочить жёстко, но лишь сдавливает головку, лезет с поцелуями и прижимается своим же членом к руке, в которой держит возбуждение Намджуна. Привлекая к членам свою руку, Намджун удерживается на другой и всё-таки уже почти лежит на Джине, прижимая его к мокрой древесине настила вокруг бассейна. Он хочет взять его прямо здесь, но будет ли это удобно? Он перехватывает его член и ведёт руку вниз, очерчивая пальцами ствол. Недолго целуя в губы, Намджун начинает дрочить Джину, а потом осознает, что его влечёт обратно, к его ногам. Приходится немного сдвинуться наверх, чтобы потом съехать вниз. Теперь Намджун хаотично целует бедро Джина, продолжает дрочить член. Сокджин притормаживает его руку, дышит тяжело. Нужна пауза. Ему хочется уйти от слишком горячих прикосновений или увеличить их в разы, чтобы просто сойти с ума. Чтобы везде и разом. Джин вскидывает руки наверх, скребёт по доске и очень жалеет, что там нет прутьев кровати. Ему нужно за что-то держаться. Намджун словно читает его мысли. Но на самом деле он уже минут пять думает, что нужно переместиться в кровать. Он не задает лишних вопросов, как и с бассейном. Он здесь хозяин. Он делает то, что хочет. И он хочет пройти голым по всему дому, с голым Сокджином, чтобы отвести его на второй этаж и продолжить знакомиться с его телом уже в более комфортных условиях. Кто ему запретит? Хорошо, что Чимина нигде не видно. — Как думаешь, это нам подойдет? — Намджун протягивает Джину уже в постели баночку какого-то невероятно элитного улиточного крема, он жирный и липкий, от него происходят какие-то чудеса с кожей, но нормальной смазки у Намджуна нет. Сокджин автоматом выхватывает из надписей что-то про сияние и долгий эффект, последнее его очень даже устраивает. — Да, — он открывает крем практически одним движением. Хватает Намджуна за руку, поглаживает его пальцы свободной рукой, словно это член, облизывает, а потом засовывает их в баночку с кремом. Джин направляет пальцы Намджуна и даже вводит один примерно на фалангу. От ощущений прошибает как-то совершенно неестественно. Сокджин стонет протяжно с наслаждением и вводит его до конца. Чёрт знает, что это такое, — Намджуну опять хочется рычать. Стоны Джина будят в нём уже не вулканы, а диких зверей, открывают какие-то первозданные инстинкты, заставляют резко проникнуть глубже, уже не бояться причинить боль, — этот страх просто исчезает. Но всё-таки. Намджун кладёт Сокджина на бок, вынув палец, добавляет смазки, не думает о том, сколько она стоит, не жалеет, ввинчивает сразу два. Джин от неожиданности сглатывает, вдох душится, и то ли от ощущений, то ли от нехватки кислорода голова идёт кругом. Сокджин давит в себе желание притормозить чужие движения и действует наоборот. Он начинает двигаться, насаживается сам, держится за Намджуна, за плечи и руки, тихонечко подвывает и запрокидывает голову. Постепенно становится жарко где-то внутри, и хочется большего. У Намджуна вся рука уже в этом креме, он пачкает им и Джина, размазывает по бёдрам, но пальцы входят всё свободнее. Он не делал этого давно. По ряду весомых и не очень причин. Он и не сможет рассказать, как это, чисто теоретически. Как это, когда член входит в чужое тело. Но когда он делает это с Сокджином, подготовив его достаточно, тогда сам срывается на стон. Внутри очень горячо. Скользко и горячо. Вулканы взрываются, один за другим, с грохотом, с потоками лавы, всё как полагается. Звери воют наперебой. Намджун воет сам. Это от восторга. Сокджин отзывается на каждое движение голосом, телом. В какой-то момент даже хочется плакать от накативших эмоций и ощущений. Ему нравится голос Намджуна. Безумно нравится. Он отдаётся вибрацией внутри, Джин хочет весь его себе, тянется за поцелуем. Целуя губы, Намджун наваливается сверху, входит целиком, сам цепляется рукой за изголовье кровати, находит баланс, чтобы двинуться внутри, отрывается от поцелуя и смотрит на Джина. Входит в него и смотрит сверху. Берёт его не только членом. Сокджин не может оторвать взгляд. Тот порабощает и не терпит никаких возражений, никаких сомнений. Сейчас Джин сказал бы «да» на любое предложение, пошёл на гильотину и смиренно сложил голову перед палачом. Намджун и есть палач. Он ломает и давит, заставляет биться в истерике все нервные окончания. Джин вспоминает его на кровати, с сигарой в руках при вспыхнувшем свете и с рукой на члене. И кажется, он уже тогда знал, что вернётся сюда. У Намджуна, однако, своё мнение. — Ты погубишь меня, Джин… Погубиишь… Он двигается волнами, всё выше, всё дальше забегая за край, его несёт, он всё ещё огонь, но уже океан огня, вулканы заполнили его, он уже погиб. Он целует Джина, в губы, в подбородок, в скулу, в шею. Мажет губами по коже, языком проводит. Подхватывает одной рукой под бедрами, приподнимает выше и врезается до предела. Сокджин упирается руками в изголовье кровати, выдыхает, облизывает губы, потому что слишком жарко. Снова выдыхает и стонет. Он уже на пределе, но принципиально игнорирует себя. Уверен, что сможет и так. Чужие вулканы пробираются под кожу, ломают самообладание и выдержку. Джин кусает губы и, как в бреду, шепчет: — Намджун… Закинув на себя его ноги, Намджун делает всё ещё глубже, хватает Джина за запястья и скрещивает их там, высоко, не глядя. Кожа горячая и мокрая, повсюду пахнет этими улитками, Намджун рычит, пропихнув между ними двумя свободную руку. Прижимает ладонь к члену Джина, а пальцами сжимает яички. Намджун вот-вот и сдохнет где-то там в Сокджине. Он хочет забрать его с собой. Джин дёргается и пытается царапать руку. Беспомощность злит и ужасно заводит. Когда огромные волны уходят с берега, они захватывают с собой судёнышки, дома и иногда людей. От стихии не спрячешься, особенно если не хочешь. Очередное движение Намджуна посылает по телу такую волну. Ноги сводит судорогой, и Сокджин кончает, пачкая его ладонь. Намджун снова хватает Джина за голову, снова всматривается в него, делает ещё несколько жёстких движений бёдрами и падает следом. Поцелуй после оргазма медленный и почти ласковый. Возрождающий. Тёплый. Джин жмётся к Намджуну, лениво целует и что-то бормочет. Он не хочет возвращаться сегодня домой, не хочет собирать разбросанные в бассейне вещи, Сокджин хочет заснуть в этой комнате и рядом с этим человеком. — Позволь мне остаться. — Я не позволю тебе уйти. Они оба грязные, мокрые, в улитках и сперме, но Намджуну плевать. Внутри него над выжженной пустыней восходит солнце. Оно яркое. Им хочется делиться. Поэтому он обнимает Сокджина, натягивает на них одеяло и прижимается губами к его виску, тихо и размеренно дыша.