Наркобарон

Хосоку двадцать восемь. Пятнадцать лет назад — ему тринадцать, и он в противовес своему отцу хочет разгульной и яркой жизни. Не то чтобы не нравится карьера, которая намечается, скорее, сам факт, что уже всё решают за него. С самого детства Хосок обожает холодное оружие, благо, дома к нему совершенно свободный доступ. Уже с пяти лет его восхищает блеск стали и то, как рукоять ложится в руку. Отец обучает его основам, а остальному — улица, фильмы и книги. Хоби прибивается к «плохой компании» в свои четырнадцать. Переходный возраст, бунт, желание доказать миру, что ты уже взрослый и сильный. Тогда он ещё не совсем понимает, что хочет от жизни. Компания обещает приключения. Уже в это время брат Сокджина лезет не совсем в своё дело, и Хосок совсем ещё юным парнишкой помогает кое с чем. Его отец работает в полиции, и хоть доступа у Хосока к оперативным данным нет, он знает, как работает система. Кроме того, Хоби умеет крутиться, быть одновременно в нескольких местах, что-то разнюхивать и доставать. Ищейка от бога. Он словно чувствует, в какую сторону стоит копать и где смотреть. Эта жизнь кружит его. Она кажется такой правильной и настоящей: когда щекочет нервные окончания, когда каждый день как последний. Он откровенно кайфует и ведёт себя неосторожно. Слишком много гонора, самомнения, юношеский максимализм. На одной из вечеринок Хосок выпивает много. Музыка долбит, движения тел завораживают. Хоби крутится в этой толпе и видит на потолке звёзды. Он не помнит точно, кто именно тянет его за руку и втягивает в этот дурацкий спор. Около стены стоит шикарная девушка — коротенькая юбочка, топик, все прелести. Она призывно улыбается и раздвигает ноги. Все кричат, подбадривают, шумно и пьяно. Хоби кидает ножи. Один, второй, третий. Всё идёт гладко, толпа ликует и подбадривает, наливают ещё. Четвёртый. С пятым происходит осечка. Хосока ведёт от алкоголя, нож летит не туда. Всего лишь немного, сущая мелочь на самом деле, каких-то пара сантиметров. Стальное лезвие мажет по щеке. Кровь, крики. Хосок всё ещё улыбается, он не понимает, что пошло не так, не сразу доходит. Его бьют, кажется, человек шесть. Они наступают на руки, ударяют по лицу, срывают одежду. Он чувствует знакомую сталь на внутренней стороне бедра. Девочка испорчена, а компания жаждет развлечений. Хоби слышит выстрел. И тишину. Он чувствует, как его касаются чьи-то руки, и его поднимают с пола, потом больница, попытки прийти в себя и переосмыслить. Шрам на внутренней стороне бедра. Хосок узнает, кто его спаситель, идёт с благодарностями, предлагает себя и своё тело — больше ему предложить нечего. И лучше уж так, чем где-нибудь в подворотне. Сокджин отказывается. Они долго разговаривают, и Хоби уходит с улицы. Приключения можно найти и по-другому. Он всё же идёт по стопам отца. Учится на настоящую ищейку и становится примерным гражданином. Через пару лет в разговоре с отцом Хосок узнаёт о гибели брата Сокджина и смерти ещё четверых. Он приходит к нему снова. Теперь у него больше возможностей. Но опыта по-прежнему мало. Хоби так и не удаётся помочь Сокджину с этим делом. И он снова предлагает себя, потому что действительно этого хочет, не из жалости или благодарности. Джин не раздумывает. Хосок отводит от него все подозрения. Всё же с отцом они близки, и пара брошенных слов, подчищенные следы делают своё дело. Хоби остаётся рядом как любовник и друг. Потом он доучивается и уезжает на стажировку в Японию. Его жизнь круто меняется, вот только Джин по-прежнему остаётся другом, самым близким, тем, кто видел его падшим. Поэтому он сделает для него всё. Хосок сидит в участке и перебирает бумаги. Из дома Джина он ушёл, а пойти больше некуда. Хоби вытаскивает из архива все дела того времени, все, где хотя бы косвенно упоминается этот Агюст Д. Имя-то какое пафосное. Он перекладывает папку за папкой и трёт глаза. Они ужасно болят, но стопка того, что нужно посмотреть, ещё большая. Необходимо закончить до утра, чтобы не начались лишние расспросы. Хосок и так копает слишком явно. Около пяти утра он находит упоминание о смерти крупного босса, и кажется, это оно. Ещё нужно проверить, но на первый взгляд всё сходится. Сокджин просыпается утром на чужом плече и, подняв голову, осторожно целует краешек губ. Он садится сверху и изводит поцелуями, пока Намджун не просыпается. Они идут завтракать, когда у нормальных людей закончился обед. Сокджин делает вафли и достаёт несколько видов джема. Сладко. Он ест, чаще припадая к губам Намджуна, чем к вафле, ведь там всегда то крошка, то джем... либо просто так захотелось. Они прощаются добрых десять минут, но дела не терпят долгих отлагательств, даже если ты начальник. Особенно если так. Намджун отвечает на тысячу и один звонок, решает, где можно притормозить, а куда следует перебросить все силы. Ему в голову закрадывается одна мысль по поводу Чонгука, но он пока её тормозит. Ближе к вечеру появляется Хосок и просто вваливается в дом. На нём лица нет. Он бледный и измученный. — Ты вообще спишь? — Джина злит, что друг совсем себя не бережёт. — Работы было много, — Хосок улыбается и примирительно бодает его плечо. — Ладно, пошли, я тебя накормлю, — вернувшийся после отдыха повар был в прекрасном расположении духа и явно перестарался с количеством еды. — Джин, я кое-что узнал, но это не точно, всего одно упоминание. Я пока не уверен, а больше информации не нашёл, — Хосок держит в руках чашку чая (кофе ему запрещает Сокджин). — Говори. — С условием. — С каким? — Джин даже удивляется. — Ты рассказываешь, где вы тут трахались, а то мне к мебели прикоснуться страшно. — Всё шутишь? — Я на полном серьёзе, — Хосоку сложно скрывать улыбку. — Прямо на этом столе, — «да-да», кивает Сокджин. — Всё, — Хоби ставит чашку на стол, — теперь я заражусь вашим идиотизмом. — Ты и так идиот, — фыркает Джин. — Рассказывай давай. — Ну ла-а-адно, — тянет Хосок. — Нашёл я твоего Агюста Д, но кажется, тот уже в могиле. — Значит, тупик? — Да. Но меня что-то дергает, а я привык доверять себе. Поковыряюсь ещё. Правда, менее активно, начальство уже косо смотрит. Они допивают чай, и Джин отправляет Хосока спать, несмотря на время на часах. Сокджину порой очень стыдно, что он заставляет Хоби лезть во всё это, туда, откуда тот с трудом вылез. На следующий день, ближе к вечеру, в дом к Сокджину приезжает Чимин. Сегодня он хотя бы предупреждает, что приедет. — Джин! — Чимин висит у него на шее, целует в щёку. — Я соскучился! — Я тоже, — Джин обнимает его крепко и не хочет отпускать. — Может, в парк аттракционов? Или ты голодный? — Не хочу аттракционы! — Чимин дуется, не теряя улыбки, и выглядит до крайности мило. — Я же не маленький! А что у тебя есть вкусного? — Хм, — Сокджин задумывается на минутку, — был какой-то торт, коробка пирожных, ещё, кажется, мороженое. Пошли в гостиную, я там пуфы новые купил, чтобы на полу сидеть. Чимин по пути оглядывается, а когда они садятся в гостиной и Джин выносит угощения и чай, наконец-то говорит: — Папа вчера приехал вечером и сказал, что у вас с ним всё серьезно. Джин… — Чимин сжимает пальцами чашку. — Он ведь никогда не узнает, да? — Никогда. Это я тебе могу пообещать. По крайней мере, из моих уст. И даже в случае, если та ночь дойдёт до него какими-либо другими путями, буду отрицать до последнего вздоха. Чимин слегка успокаивается на эту тему, пьет чай, закусывает пирожным. — Джин, а сколько тебе лет? — вдруг спрашивает. — Тридцать семь, — Сокджин вздыхает, — много, да? Чимин замирает, округлив глаза. — Охренеть! Ты старше папы? Ничего… себе… — выдыхает несколько раз. — А когда у тебя день рождения? У папы было в сентябре… Двенадцатого. — Четвёртого декабря, — Сокджин улыбается и отламывает от тортика небольшой кусочек. — Хочешь подарок подарить? Да? — Ух ты! Через месяц? И… тебе будет уже тридцать восемь? Джин, я думал, тебе лет двадцать пять, не больше! А что ты хочешь в подарок? — Чимин улыбается. — И почему тебе вдруг понравился папа? Если это не моё дело, ты скажи, — и придвигается поближе хитрым лисёнком. — Но мне жу-утко интересно! — Не говори такие страшные цифры, они меня пугают. Да, мне будет тридцать восемь, но для твоего папы мне двадцать пять, договорились? — Джин подмигивает и ерошит волосы Чимина. — Я бы снова к морю хотел. В Индии здорово было. Кстати, папа твой знает про неё, но без подробностей. Я сказал, мы развеяться ездили, — Сокджин обнимает чашку руками и делает парочку небольших глотков. — А папа твой... Он меня удивил сначала. Я десять лет его ненавидел. Все эти замашки его царские, высокомерие. А потом я пришёл поговорить, и мы поехали в Ильсан. Там Намджун был другим. Живым каким-то, словно его достали с дальней полки и смахнули пыль. Знаешь, Чимин, без охраны он другой совсем. Очень страстный, очень разный и не отпускает, держит постоянно. С ним не страшно даже в пропасть. И красивый… очень. И ямочки эти его сумасшедшие. Чимин внимательно его слушает, разглядывает, ресницами хлопает. — Красивее меня? — кажется, он слегка дразнит Джина, но потом заливисто смеётся, легонько шлёпает по плечу. — Да ладно, мог просто сразу сказать, что предпочитаешь королей, а не принцесс! — Королей, значит, — Сокджин вспоминает «моя королева» и краснеет. — Я его всегда Наркобароном звал. Чимин снова удивляется. — Почему? Папа наркотиками не торгует… — Потому, что он белый всегда. Волосы, одежда, даже обувь. Ну и такой, знаешь: всегда грудь колесом, а вокруг одни плебеи. Даже представлял на нём рубашки с оборочками. — Не говори ему такое, он тебя сожрёт и не подавится! — Чимин падает головой к Джину на коленку: пуфы ужасно удобные, но ему хочется поваляться в уже родном тепле Сокджина. — Почему все вокруг такие влюбились? Чонгук с Тэхёном, ты с папой… Одному мне не везёт! А может, мне тоже хочется! — А ты куда-нибудь выходишь, кроме сомнительных мест? — Джин перебирает его волосы пальцами, голову массирует. — Куда, например? В библиотеку, что ли? — хмыкает Чимин. — Ну не знаю, в университет, к примеру, — Сокджин помнит своё обещание, — там всё же народу побольше, да и посерьёзнее они. — Не хочу в университет, делать там нечего, — Чимин морщит нос, трётся затылком о коленку Джина. — А мне нравилось. Хотя Тэхён вон тоже не собирался. Сейчас, правда, думает. Ему неуютно, что Чонгук что-то там крутое закончил, соответствовать хочет, — Джин поглаживает плечо Чимина. — К тому же там все моего возраста, — тот прикрывает глаза. — А мне, кажется, всё-таки нравятся постарше, — делает паузу и снова смотрит на Джина. — Думаешь, надо соответствовать? — Думаю, тебе самому будет неуютно. Тем более, можно выбрать то, что нравится, и тут как раз никого не нужно слушать, — Сокджин смотрит на него внимательно, убирается пряди с лица, — даже если ты хочешь быть поедателем конфет. — Я не знаю, кем хочу быть, — признается Чимин, меняясь в лице. То, что на нём нет улыбки, говорит о том, что эта тема его тревожит. — Эта дурацкая юриспруденция… Да я спал на всех лекциях, пока Тэмина не встретил! Ну… а потом… Затрахало меня вообще туда ходить. Папа говорит, что это пригодится потом, но я не знаю, я не уверен, что я смогу быть после него. Я не уверен, что я хочу этого, Джин… — Тогда отправляй её долгой дорогой, эту юриспруденцию. Если не нравится, то нефиг молодость там гробить. Если папа твой возражать будет, мы его задобрим, — Джин проводит пальцами по лбу Чимина, разглаживая морщинки. — Тебе самому что нравится? Может, мода или дизайн? Тебе бы подошло. — Мода? Не знаю, — Чимин глубоко вздыхает. — Мне нравится музыка. Но на это папа никогда не даст согласие… — Папу я возьму на себя, если тебе действительно нравится, — Сокджин вздыхает и бездумно водит рукой по его груди. — Мне просто хочется, чтобы ты занимался тем, что любишь, и тогда к моим годам тебе не будет жаль потерянного времени. Чимин изгибается под рукой, как котенок. — Мне ещё танцевать нравится, но этим, наверное, уже поздно заниматься… Я уже старый, мне уже девятнадцать! — Чими-ин, — Сокджин почти стонет, — давай не будем про возраст. Старый тут только я. Можно же не профессионально податься танцы, а попробовать сначала, в студию там какую походить. Чимин снова улыбается. — Ты же сам сказал, что тебе двадцать пять. А потом внезапно вскакивает на ноги, поднимается на одной ноге на носочек и кружится. — Может, правда попробовать? Он тянется вверх, раскидывает руки, кружится на другой ноге. Он лёгкий, как перышко, ужасно солнечный и гибкий. Сокджин смотрит на него и улыбается. Ему о такой гибкости только мечтать. И выглядит шикарно, точно будет звездой, если постарается. — Конечно. Кто тебя остановит, — Джин любуется им. — Если хочешь, я с папой поговорю. — Я сам! — Чимин задорно улыбается, его страшно воодушевляет перспектива. А на следующий день в трубке Сокджина звучит голос Намджуна, тот вопросительно тянет: — Джи-ин, ты что сделал с моим сыном? Он с утра заявил, что я должен найти ему лучшую танцевальную студию. Это что за новости? — Чимин хочет заниматься танцами, и ты должен обеспечить его самыми шикарными условиями. А что не так? — Это внезапно, вот что не так, — тон становится ещё тяжелей. — Ты занят вечером? Я хочу увидеться. — Для тебя я всегда свободен, — мурчит в трубку Сокджин. — И завтра тоже? У меня самолет на Чеджу в семь утра. Не хочешь полететь со мной? Там дел буквально на пару часов, а потом будет время погулять, — Намджун не знает, что туда же улетели Чонгук с Тэхёном и что Джину, возможно, захочется с ними встретиться. — Очень хочу! Свободен! Да! — Джин в восторге от этой идеи. Лететь на плече Намджуна намного приятнее, чем одному. — Тогда я куплю тебе билет, и вечером приезжай ко мне. Часов в семь. Жду. Намджун улыбается, вешая трубку. Его самого веселит тот факт, что он уже так соскучился. Без пяти семь машина Сокджина подъезжает к дому. Им предстоит перелёт, поэтому бежевый свитер с горлом, простые классические джинсы и чёрное пальто показались Джину самым лучшим вариантом. Смазку он на всякий случай положил в задний карман. А ещё Сокджин сжимает в руке небольшой подарок. Намджун выходит из дома в белой водолазке и джинсах, улыбается, целует Джина в губы. — Добрый вечер, Сокджин, — как можно здороваться официально и нежно одновременно? — Добрый, — Джин тычется носом в любимую ямочку на щеке, — я скучал. — А я без тебя плохо спал, — Намджун тянет его в дом, снимает с него пальто, отдаёт прислуге. — Я заказал нам ужин, уже всё готово. Там чудесные морепродукты, ты ведь любишь морепродукты? Он ведёт Джина в столовую, галантно отодвигает стул. — Спасибо. Я всё люблю, — Сокджин смущенно улыбается, — покушать вообще моя слабость. Намджун садится напротив, улыбается, трогает пальцами свои губы. — Тогда давай покушаем… А когда половины блюд на их тарелках уже нет, Намджун вспоминает про сына. — Так что там с Чимином? Почему вдруг танцы? Это же несерьёзно! — Почему это несерьёзно? С чего вдруг такие предрассудки? — Сокджин внимательно смотрит. Он готов отстаивать право Чимина делать то, что хочется. — Парню нравится. Он знаешь какой гибкий! Взгляд Намджуна становится тяжелее. — Почему ты знаешь моего сына уже лучше, чем я? Я никогда не видел, как он танцует! — Намджун, — Джин говорит мягко и вкрадчиво. — Ты когда-нибудь спрашивал, что он хочет, только без претензий? Ты вырастил потрясающего сына, но порой ты не видишь его, не замечаешь, как он тянется. А у Чимина пропадает запал. Я не знаю его лучше. Просто у меня было много времени, чтобы его выслушать. Тяжело вздохнув, Намджун хмурит брови, смотрит на Джина, но отчасти понимает, что тот прав. И эта мягкость… Ей невозможно сопротивляться. — Я не спрашивал. Я с трудом заставил его школу закончить, пришлось хорошенько вложиться в ремонт здания, чтобы ему сделали поблажки на экзаменах. О чём мне стоило спросить? Я часто от него слышу то, что он хочет, уж поверь. Папа, хочу машину, хочу спальню в другом крыле, хочу новый планшет, хочу шубу, хочу, чтобы ты наказал вон того парня… Спрашивать некогда, Джин, просто не успеваю. С танцами он никогда не приставал. — Он боится, что не нужен тебе, вот и пристаёт. Пытается обратить внимание. Но он послушный, поэтому и лезет по мелочам, а что действительно волнует, в себе держит. А про твои наказания я знаю слишком хорошо. Намджун снова хмурится, глаза сужаются, он пытается понять последнюю фразу Джина. А потом говорит тяжело: — Когда мы ляжем в постель, я ещё раз извинюсь за ту ночь, Джин. — Не нужно. Я не прошу извинений. Ты сделал то, что считал правильным. — А я извинюсь, — Намджун говорит тоном, не терпящим возражений. — И ты попросишь ещё, — а потом он ухмыляется по-королевски. — Намджун, — голос Джина леденеет, — мне не нужны подобные извинения. Я не просил никаких. Поймав его взгляд, Намджун долго так сидит, молчит, смотрит. Поднимается, обходит стол, двигает к Джину свободный стул, разворачивает его к себе лицом. — Сокджин, я только что понял, что хочу за это извиниться. Я прошу тебя принять это, — он берёт его руки в свои. — Я хочу быть чист перед тобой. Прошу тебя, прими. Я могу сделать это словами, но поцелуями будет приятнее. Разве нет? И он хочет вложить в это извинение немного больше, чем ночь в подвале. Он надеется, что это сработает. — Намджун, — Джин целует его пальцы. — Я никогда не обижался за ту ночь. Злился, ненавидел — да, но не обижался. Разве что на самого себя, что не успел ничего разузнать. Я хочу получать твои поцелуи не в качестве извинений, а просто. Чтобы ты любил меня без мысли, что что-то должен. — Не волнуйся, извинительных будет немного, и они не навредят остальным, — Намджун не может сдерживать улыбку, когда Джин касается его пальцев губами. — Я люблю тебя, потому что… люблю. И я не хочу всё испортить, у меня это может получиться, но я не хочу. — Тогда я тоже буду извиняться за то, что влез в твою спальню, — Джин приближается, замирает в нескольких сантиметрах от лица, рассматривает. Он вытаскивает одну руку, проводит пальцем по губам. — Я тоже люблю тебя и не позволю ничего испортить. Сокджин целует мягко и осторожно, гладит по щеке, зарывается в волосы на затылке, а оторвавшись, шепчет: — Теперь ты мой. Я забрал тебя себе и никому не отдам, даже тебе самому не отдам и не позволю что-то там портить. Намджун прижимается лбом к его виску. — Сокджин, у меня сейчас сердце из груди выпрыгнет… — и улыбается. — Пусть оно остаётся внутри, — Сокджин проводит рукой по его груди, нажимает, словно придерживает. — У меня есть кое-что. Дай мне, пожалуйста, свою руку. — Держи, — Намджун протягивает правую, ладонью вверх. Сокджин улыбается, гладит большим пальцем запястье, а потом достаёт из кармана браслет, он матовый и выполнен из титана. — Это мелочь, конечно, — Джин застёгивает украшение на запястье Намджуна, — но я надеюсь, что тебе понравится. — Вау! — говорит тот, разглядывает браслет, поднеся руку к лицу. Судя по блеску в глазах, ему нравится без преувеличения. Он любит такие вещи. — Он великолепен! — Намджун улыбается, снова берёт Джина за руку, сжимает её. — Как и ты, Сокджин. Спасибо! А затем целует его в губы, притянув к себе за затылок той самой рукой. Ему нравится новое тяжелое ощущение на запястье. Он будет часто носить браслет, вспоминать о Джине, когда они будут в разлуке.