Очевидности и вероятности

Юра видит, как чертов Никифоров наблюдает за чертовым Кацуки - смотрит восхищенно, словно не веря глазам своим, нежно и с гордостью, как на только что отлитую из черненой стали скульптуру, как на собственноручно выращенного пса, взявшего первый приз. Плисецкий хочет расплакаться, раскричаться и разбить что-нибудь, желательно, собственную голову о ближайшую стену, потому что он ничего не понимает в возвышенных чувствах, но точно знает, что на него Виктор никогда так не посмотрит, даже если Юрий прямо на катке, весь в восхищенных взглядах и чертовых блестках, сдохнет от перенапряжения. Поэтому Юра только кривится и уходит. Чемодан давно собран и в Японии его ничего больше не держит. Он ведь всегда знал, что Никифоров - пресыщенная сволочь, выбалованное сокровище национального спорта. А такие субчики всегда ненавидят предсказуемость и нарочитость, даже случайную. А Плисецкий, на самом деле, воплощение всей мировой очевидности. Юра рассматривает себя в зеркалах в туалете аэропорта и в очередной раз отмечает, что встреть он такую рожу в жизни - вмазал бы без лишних разговоров, за одну только раздражающую смазливость. В туалет запархивают две девицы в нарядах готических лолит, на мгновение тушуясь при виде мужчины, но почти сразу расслабляются. Конечно. У него разве что на лбу крупными буквами не написано "трепетная юная омежка".

***

Все было понятно с самого начала. Может Юра бывал и грубым, и самонадеянным временами, но уж точно не страдал идиотизмом. Когда родственники отдают мальчишку в такой бабский спорт, это хоть что-нибудь да значит. Да и вырастает Юра гибким и невысоким, с изящными чертами лица, светловолосым и зеленоглазым. Тонким-звонким, блять. Правда, огромные бирюзовые глаза и хрупкое телосложение не мешали Юре заехать кроссовком по нужным местам всем, кто косо глянет в его сторону, но даже это было одним из симптомов. "Молодые омеги, вступившие в пору полового созревания, до наступления первой течки зачастую проявляют повышенную агрессивность. Таким образом реализуется защитный механизм, призванный предотвращать ранние беременности" - читает Плисецкий ночью под одеялом со смартфона энциклопедии и справочники по анатомии, все четче осознавая, что для него жизнь приготовила огроменный хер. Вернее, течку, альфу, и прочее по списку. Защитный механизм ему и правда пригождается, потому что даже то, что Юра несовершеннолетний, не мешает некоторым тренерам и спонсорам совершенно дебильно истекать слюной на маленького фигуриста. Он даже отчасти смиряется. Не то чтобы сильно хотелось, но Юра не думает об этом постоянно, потому что половину мыслей его занимает фигурное катание, а вторую половину - Виктор Никифоров. Никифоров - звезда, легенда, Никифоров - каприз природы, редкий и красивый зверь. Виктор - гамма, сочетающий в себе все грани бытия. Юру тошнит от этого определения, потому что Виктор, если не извращаться с поэзией и физиологией, просто-напросто феерически талантливая и обаятельная скотина. Плисецкий отчаянно ему завидует и столь же отчаянно хочет его признания. Юра устал делить людей на группы, потому что каждый встречный и знакомый пялится либо ему в глаза, либо на девственно-белую, никем не тронутую шею, пусть даже и скрытую воротником куртки, либо сразу в штаны. Когда Виктор смотрит на Юрия, он смотрит на него самого. И Никифорову, судя по всему, не особенно нравится то, что он видит. Юра загоняет себя до на катке до изнеможения, он понимает и не понимает, почему все так. Плисецкий - восходящая звезда, и рано или чуть позже он неизбежно получит первое место. Просто потому что нет никого лучше, а не потому что он действительно хорош. Он не Виктор, он не умеет удивлять и быть разным - это попросту не в его природе. С его внешностью и манерой он застрянет в амплуа сладкого мальчика. Юрий хочет, чтобы в его катании видели не статистически появляющийся молодой талант и симпатичную мордашку, а его самого. Только этого, кажется, никогда не будет. До Японии Плисецкий доезжает на чистом отсутствии гордости. Он злится, отпускает с поводка вечно огрызающуюся натуру и натыкается на то, чего не ожидал. Юрий привык к ору Якова, к ответной агрессии, к испугу или удивлению, но не к доброжелательному равнодушию. Его привечают, кормят, прощают запугивание в туалете и коварный удар с разворота, и даже укладывают спать, пусть и в кладовке. Но каждый взгляд и движение радушных хозяев очевидно указывают на неуместность его присутствия здесь. Юрию почти плевать. Япония - страна бет, и на улицах на него не особенно косятся только в силу национальной вежливости и сияющего Виктора, отвлекающего на себя все внимание. В другой стране иные отношения и традиции, и Юра исподтишка, краем глаза наблюдает за тем, как Виктор носится со своим ненаглядным Юри. Сам он привык к тому, что все, что он может получить от любви - бесконечная война за власть, и такая ненавязчивая, почти незаметная забота, доверие и свобода в еде, разговорах и прикосновениях ему в новинку. Юрию кажется, что он и сам оттаивает, как Снегурочка в царстве берендеев. Виктор даёт ему тему агапэ - любви благородной, которая в мировой культуре ассоциируется исключительно с бетами. Юрий ничего не понимает в чувствах, ни в возвышенных, ни в каких-либо иных. Только вот эрос должен быть присущ ему, теоретически, от природы, и даже если бы Плисецкий не нашёл бы в себе гибельной страсти, он вырастил бы её из собственной пылающей ненависти. Агапэ не даётся ему, как не летят голуби в лапы голодной кошке. Юри Кацуки справляется со всем, что не получается у его соперника. Юрий фыркает, бурчит и начинает осознавать суть агапэ только потому, что рядом крутится этот мямлящий очкарик. Они ведь идеально подходят друг другу, чертов Виктор и чертов Кацуки, как и положено. Гаммам всегда слишком скучно в предсказуемом альфа-омега мирке, и изменчивость вместе с многогранностью они ищут в бетах. Юрий при первых же звуках "Эроса" видит, что японский тезка будет одинаково хорош в угольно-чёрном и серебристо-белом, в большой любви и не менее большом спорте. Юри Кацуки куда талантливее Плисецкого, только талант его нуждался в особой огранке. Тоска, накатывающая на Юрия, куда сильнее желания злиться. Он разочарован, а не раздражён. И тем все хуже, что ему ни-ког-да не получить даже подобия того, что причитается Виктору и Юри по законам жанра. Слишком медленно он понимает, что хотел от этой жизни слишком многого из того, что ему просто не положено иметь. Плисецкий едва ли не чувствует, как бушуют в крови гормоны, как что-то, что в бабских любовных романчиках называют "омежьей сущностью", нашептывает в уши, искушает, требует показать им всем, что они посмели проигнорировать, от чего решили отказаться. Он же сокровище. Счастье. Самое прелестное создание с самым прекрасным запахом. Юра скулит, мечтая собственными зубами выгрызть из своей головы эти позорные мысли, но не может. Не может, у него не получается заткнуть своё тело и все голоса общества, культуры, родственников и знакомых, что говорили и говорят ему о том, что он должен делать и не должен делать, о чем он может думать, чего может желать. Они никогда не примут его таким. Не примут, как Виктор его не принял. Но он сдаётся, потому что для него нет иных выходов. Вернее, есть, и он запирает глубоко внутри себя все самое тёмное и нехорошее, что находит в себе, чтобы сохранить до лучших времён. Если им нужна на льду фея, омега, прима, они её получат. Если им нужно что-то нежное, ласковое, подчиняющееся, они это получат. Потому что если это его природа - быть лживой тварью, пусть они нажрутся ей досыта. Он будет наготове, чтобы порвать горло тем, кто засмотрится на его ангельские крылья.