Змея в тени орла

      С момента первой встречи у брата из головы не выходила эта ванская девка. Локи со счета сбился, сколько раз Хогун просил Одина вернуть эту дикарку в Ванахейм. Младшему принцу эта ситуация не нравилась. Еще никто так надолго не приковывал к себе внимание Тора. Он был его братом и слышать, как тот постоянно говорит об этой девке, становилось невыносимо. Тор то ругал её нрав, то восхищался им. И гордая она, и красивая, и двигается, словно плывёт… Локи ощущал, как брат всё сильнее отдаляется от него и всё больше увлекается Сиф. Это выводило младшего сына Одина из себя. Он не мог больше оставаться в стороне и ничего не делать. Он знал, кто так же, как он, не может терпеть мерзкую девку. И когда подойти и как спросить, чтобы получить нужный результат.       — Сигюн, я слышал, ты говорила о том, что Сиф свои волосы бережет, как дева из народа ванов. Что это связано с магией, что используют жители Ванахейма. Никак в толк не возьму, она же из народа асов, всем известно, что никто из нас не способен к подобной магии, как так?       — Хогун в своё время за неё самого Эгеля, что войну с асами вёл, просил, чтобы тот в ученицы её взял. А он кого угодно и чему годно обучить может, видать, и Сиф смог научить нескольким заклинаниям, — зло отвечает Сигюн, темнея лицом. — В ней и капли крови ванов нет, а её чуть ли не всем родом обучали! Даже прадед несколько уроков дал! Вот она над волосами и дрожит! Боится, что кто-то чужой коснётся и сила вся, у ванов украденная, мгновенно уйдёт!       — Украденная? — удивляется Локи.       — Не может быть у неё своей силы! Она бы убила Сиф, как и других асов! А значит ворованная! — с ненавистью сверкает глазами Сигюн. — Только никто этого замечать не хочет! Делают вид, что так быть и должно. Ты видел, как кто на волосы её глянет, так сразу всё забывает и тут же в рот Сиф смотреть готов, будто никого ценнее её нет. Черная у неё душа! Злая! А никто этого кроме меня не видит! Она, даже когда ей вести из Ванахейма пришли, и слезинки не пролила! Говорят, улыбнулась только и дальше работать продолжила!       — А что за вести? — интересуется Локи.       — Не важно, — отмахивается Сигюн. — Её черного сердца они и не тронули, значит, и значения не имеют!       — Наверняка есть способ вывести её на чистую воду?       — Есть один, — кивает ослеплённая жаждой мести молодая дева. — У матери, как мастерицы, на случай, если суд вершить нужно, нож есть. Стоит его лезвием провести по руке вана, что магию нашу использует, все его намерения цвет оставленного следа как есть покажет, и след этот не смыть! Если волосы Сиф им обрезать, то никогда ей больше косы не отрастить. Волосы подстать её сердцу станут!       — Не слишком ли это жестоко? — спрашивает Локи, следя за реакцией Сигюн. — Всё-таки Всеотец её дяде слово дал, что позаботится о ней как о своей дочери.       — Нет! Её нужно остановить, пока возможность есть, и она больше сил для всяких мерзостей не скопила! Ты хоть мне веришь, Локи? Ты же мне веришь? — в отчаянье обращается к нему Сигюн, преданно заглядывая в глаза. — Говорят, что её дядя обезумел, когда на них ледяные великаны напали, и из уже мертвой матери Сиф вырезал… Ты же поможешь мне остановить это чудовище в обличие девы из народа асов? Сын Одина, ты же не оставишь меня один на один с этим ужасом?       — Не оставлю. Вот только, как же остановить её, если под шкурой девы скрыто чудовище, а никто нам не поверит?       — Сил у неё пока мало, слышала, что даже не ваны её чарование видеть могут, тебе хватит сил, чтобы обездвижить Сиф, а там я ей волосы обрежу и правда наружу выйдет. Магия, что она воровала, к хозяйке истиной уйдёт, — глаза Сигюн пылают праведным гневом и жаждой мести. — Всем свою ошибку признать придётся!       — Я помогу тебе, Сигюн. ***       Идиотов нельзя убивать…       О, Духи! Но как же хочется! До ледяных великанов перед глазами! До ощущения чужой крови на губах! Я же им уже в глотку вцепиться мечтаю! Тридцать семь лет, два месяца, четыре дня пятнадцать часов, сорок две минуты и шестнадцать секунд прошло, а я уже так Асгард весь ненавижу, что думаю, как бы Рагнарёк незаметно от Одина организовать! Жалко мне было, дуре, царскую семейку! Жалко у пчелки, а я орёл! Птица, бл*дь, гордая и свободолюбивая! Но мозги — куриные, определённо. Была бы возможность вернуться в прошлое и переиграть — сама бы себе косу отрезала и Тору отдала, если бы это хоть что-то исправить смогло! Ну, мажор он, ну, идиот, каких поискать, а Один - хронически одноглазый и многого просто не желает видеть!        Ох, пришла я к Одину, переломила себя, была готова даже в ногах у Тора ради этого валяться, просила отпустить в Ванахейм к дяде на погребение, а он и слушать меня не стал, цыкнул, как на собаку, рявкнул, чтоб убиралась, и всё. Я в тот день совсем плакать разучилась, как отрезало. Лицо — кирпич с двумя режимами: «простой кирпич» и «кирпич с нарисованной нейтральной лыбой», глаза — две тусклых стекляшки, по которым ничего не поймёшь, каждый раз как взгляну в зеркало, так перекрестить его тянет!       Может, это совсем неправильно и грустно, но меня так и тянет, как когда-то в прошлом, когда совсем невмоготу было и хоть стреляйся, и жить не хочется… в церковь сходить. Ну, там кагорчика хряпнуть, батюшке мысли рассказать… Страшные, чудовищные, мерзкие мысли, которые в себе никак задушить не получается, на батюшку вывалить, чтобы от себя воротить перестало. Исповедаться. Хоть от Бога прощение получить, если у самой милосердия даже на себя не хватает, а ненависть и злоба разъедают нутро словно кислота. «Отче наш» затянуть…       Казалось бы, забыла уже всё Оленька и всех забыла. Ничего, кроме памяти да пожеланий здоровья и счастья каждый год посреди зимы с прошлым не связывает. Сиф, дочь Арна! Гордости в каждом звуке столько, что странно, как хожу и не лопаюсь! А осиротела, сразу на родину потянуло, вот только что в этом мире от той родины?       Холодно, неуютно как-то стало в мире — огонь не греет, земля из-под ног норовит уйти, воздух душит, и внутри так грязно, что никакой водой не смыть — всё помоями воняет.       Нельзя убивать идиотов.       А так было бы хорошо, выйти на крещенский морозец, вдохнуть полной грудью, боженьке помолиться, матерных частушек спеть про власть, про царей-самодуров… алый флаг революции поднять. Тут, в Асгарде, многое нельзя не только говорить, даже думать, вроде и радоваться асы здешние умеют, но с надрывом каким-то, надломом внутренним. Смотришь на них и понимаешь — не так что-то с ними, совсем не так. Как будто бы шоры асам кто на глаза повесил и скачут они все в пене да мыле прямо к краю пропасти. Попробуешь остановить — втопчут в землю и не заметят. Я никого остановить особо-то и не пыталась, наверное, потому и волочет теперь вслед за всеми по земле, камни и песок дорожный живьём шкуру сдирают.       Назвал меня Тор лисой, я ею себя и чувствую, загнанной, собаками затравленной, задыхающейся едким дымом в своей норе, а бежать мне некуда. Чую, вот-вот и край настанет — кинусь. Буду рвать всех, до кого дотянусь. Ох, удивились бы Мурзик и Ворон, что была их Топтыжка, да вся на чужбине и вышла. Одна большая «Ж» осталась, да и та явно от другого слова. Там еще рядом с ней «У», «Й» и «Ять» валяются. А нужно из этого набора слово "счастье" составить. Нет, я примерно представляла, из каких матер… интересных слов были первые три, но «Ять»? Эта буква немножко из другой оперы, как бы не из моей бытности в церковном хоре.       Красивая сказка: золотой город, магия, мечи, благородные и прекрасные боги… Средневековье грёбаное! Классно выглядит, сверкает, но лучше бы с другой стороны телевизора смотреть. И в кино всё понятно: кто бука, кто бяка, а кто - такая няша, что просто обнять и плакать. Да вот только тут моськой к морде хочется не няшу обнять и плакать, а саму себя, и поскулить немножко, забившись в уголок. Чтобы не трогал никто. Хоть пару минут, о часах мечтать и не приходится. Пару минут, чтобы мысли привести в порядок, разобраться в себе, не ожидая болезненного пинка или удара. Я же даже перед сном подумать не могу, только вот так, на бегу между поручениями, там, где никого встретить нельзя, а сплю — как во тьму проваливаюсь, в которой и искорки света нет, просыпаюсь — будто и не спала.       Убивать идиотов… Нельзя!       Нельзя. Нельзя. Нельзя. Мне ничего нельзя, зато остальным всё можно. НЕ.НА.ВИ.ЖУ. Задыхаюсь от ненависти. Захлёбываюсь в ней. И вверх не взлететь и на дно не опуститься. Как подумаю, плюнуть бы на всё и сбежать, так родные вспоминаются. Сиф, Оленька… суть-то одна, и родные, от перемены места жительства, так и остаются родными. И если раньше хоть какая-то радость была, то когда от всего, что было, одна только жизнь осталась, да и то мне не принадлежит, а Всеотцу… Да какой он хренам «всеотец»?! Отчим, вот он кто! Причем и тот не родной, а приёмный! Звучит, конечно, описание нелепо и глупо, как и желание батюшке исповедаться, но… Чувства один в один!       Я на полном ходу влипаю в паутину чужой ворожбы. Тело сковывает, будто бы оно каменное. Только моргать и могу. Из засады появляются Сигюн и Локи. Пытаюсь вырваться, но не выходит. Я слышу, о чем говорят полуётун и недован.       Отчаянье накрывает меня с головой, лишая хоть какого-то шанса на спасение.       Страшно.       Я же больше ни одного плетения удержать не смогу. У меня же, как было всех богатств мал да маленько, так и осталось, а рисунок сейда, что может выдержать все испытания от слуг… одинова дворца, есть только на одеждах с синими хризантемами, да и те долго без возможности влиять на сейд не протянут… как и я сама.       Пытаюсь закричать, да голос не слушается. Только сип тихий сквозь губы и вырывается.       Как страшно.       Пряди волос падают на землю. Чернеют.       Никто не остановится, и никто не остановит. Супергерой, если он и задумывался в этой сцене, безбожно опоздал.       Я знаю, что за ножом орудует Сигюн, и последствия знаю. Ни одному вану, какое бы он страшное преступление ни совершил, волос им не резали. Глотку, пальцы, да что угодно — запросто. Только не сейд.       Больно. Не телу, что ему до волос? Потеряв голову по волосам не плачут. Вот только она не мои волосы с головы снимает, а от моего духа-защитника отрезает куски. Его-то за что?       Пока не поздно, ломая саму себя, рву связь с защитником. Чую, что внутри меня что-то лопается и рвётся, противно хлюпает в лёгких. Связь с миром духов медленно исчезает.       Раненый орёл вырывается, обдав напоследок лицо воздухом.       Всё.       Падают пряди на землю. Чернеют.       И ничего.       Хочется разве что злодейски расхохотаться в глаза Сигюн, предупредить, но зачем?       Закрываю глаза.       Телу больно. Тело плачет. Сколько тренировалась, сколько училась, мнила себя самой-самой, а беда пришла и закричать не могу. Прав был дядя, какой из меня воин? Духи… мне больше трёх сотен лет, а я как птенец, что из гнезда вывалился…       Режет мне Сигюн волосы, а дурной голове легче становится, будто вся налипшая на душу грязь вместе с волосами на землю с меня падает.       Больно. Нельзя отказаться от сейда и остаться безнаказанным. Он с первого же чарования прорастает внутри, ширится, становясь частью тела. Поэтому ваны и выбрали воплощением своей магии волосы, их легче всего отрезать и отрастить, чем, например, те же внутренности. Но волосы есть сейд, пока соблюдается заключенное с духом-защитником соглашение, а если рвать связь со своей стороны… В следующих перерождениях наверняка буду долго квакать, мяукать или жужжать… Если вообще буду. Не в первую очередь этот нож тело режет, далеко не в первую…       Но ведь дух-защитник не виноват, что меч в ножнах ржавеет и я пропустила удар! Нет его вины в моих действиях и поступках! Нет!       В лёгких хлюпает, тело бьёт мелкая дрожь, тошнит. А мне самой легче и легче. Когда Сигюн к горлу моему ножом суётся, её останавливает Локи. Не быть тебе героем, ас, ох не быть. О чем они говорят, разобрать не могу. Напоследок так и тянет что-то сказать. Нужное. Важное.       Перед глазами словно мойры своё полотно раскрывают. Приходит четкое озарение, что если бы меня не было, то всё равно дядя бы погиб в тот же год. И в то же время, что и мне сейчас, Локи кому-то волосы обрезал бы. Это было предрешено. Своими действиями я многое смогла изменить, но далеко не всё. Из самих глубин моей души рвутся слова, и никакая магия их остановить не может. Они льются, так же легко, как призрачная кровь из невидимых асами ран.       — Пусть минует тебя участь моя, Локи из Асгарда, пусть минует… Это действительно жутко - не иметь возможности отдать последние почести единственному родному существу во всех Девяти Мирах, а сидеть запертой в золотой клетке… И не увидимся даже теперь… Пусть минует тебя участь моя, Локи из Асгарда… пусть минует…       — Сиф! — кричит кто-то страшно, по-звериному.       Тело лёгкое, не моё, словно кукла на ниточках, виновато улыбаюсь, взлохмачивая короткие волосы. Что-то на миг ярко вспыхивает под лучами солнца, окончательно ухудшая и без того далёкое от идеала зрение. Удивительно, но я должна быть мертва, а всё еще что-то говорю. Даже стоять умудряюсь. У меня же от внутренностей фарш один должен был остаться. Учитель Эгель рассказывал.       — Видимо, за меня кому-то другому придётся перед ётунами извиняться. Не дано им меня остричь, асы раньше успели.       Разгневанный орлиный клёкот, кажется, заполняет собою весь мир. Чувствую, как под призрачными когтями ломаются рёбра и ползёт, как старая тряпка, плоть, обнажая нутро. Никто происходящего кроме меня не видит и не слышит. Изрезанный одним из дарованных ванам для защиты от злых духов благословенным оружием хранитель пьёт мою кровь, взамен отдавая свою. Наши раны затягиваются. Дух отталкивает меня от себя, возвращаясь в мир духов.       Лежу. Небом любуюсь. Кажется, в следующей жизни я квакать всё-таки не буду, да и в этой еще поживу. По лицу солнечные зайчики пляшут. Я что, на зеркальце чьё-то головой упала? И откуда ему здесь взяться, тут же, наверное, отродясь ничего подобного не было?       У меня глюки.       Определённо. Иначе бы знакомые альвы не мерещились и небо внаглую не загораживали. И уж такие зверские рожи не корчили.       — Отдай мне её, Один, — повернувшись к кому-то говорит альв.       — Нет. Я дал её дяде слово, что буду заботиться о ней.       — Хороша забота… Что она сказала или сделала, чтобы твой сын её держал, а эта… духа-защитника резала?       — Сиф из народа асов, для любого из нас магия ванов смертельна. Ты преувеличи…       Меня дернули вверх, развернули лицом к Одину. Стряхнули что-то тёмное с остатков волос, заставляя зажмуриться от ослепительного сияния. Меня вертят, поворачивая к царю спиной. Треск ткани, и разгоряченной спины касается прохладный ветер.       Я все ещё жива, что ли?       Совсем-совсем?       Без шуток?       — Смотри, что было сделано с твоего попустительства, Один! Сиф был покорен сейд! У неё были крылья, а теперь их нет! Норны явно подшутили над дочерью Арна, пророча в мужья твоего младшего сына. Отдай её мне, Один. Твоей дальнейшей заботы ей точно не пережить.       …       Ха.Ха.Ха.Ха. Осознала — посмеялась.        У меня просто глюки! Предсмертные, ага. Чтобы не мучилась, значится. Не жалела об упущенных возможностях, потому что, если это не глюки мне…       — … Нужно было сжечь ту вышивку, как только закончу… — тихо бормочу под нос, цепляясь за шелковую ткань одеяния альва из раскрашенного мной полотна, вдыхаю знакомый запах крови и ярости.       Если и дальше держать глаза закрытыми, то можно представить, что кроме альва рядом со мной больше никого и нет. Птица биться в силках устала, Боль от ран её взор туманит. Были б силы — силки разорвала! Были б силы — силки разорвала… А рванётся душой — крыло вздрогнет. Птицу небо зовёт, оглушая, Вольным ветром и взором синим. Была воля — ему отвечала! Была воля — ему отвечала… Нет ей воли — и кровь остынет. Птица рвётся, но кто ж отпустит Угадившую в руки добычу? Была жизнь — никто и не вспомнит! Была жизнь — никто и не вспомнит… Только перья ветру навстречу! Только перья…       Тьма милосердно окутывает меня, давая отдых израненной душе.