Если я останусь...

Тёмное мрачное помещение. Тусклый свет факелов играл бликами на окнах. За окнами ничего видно не было. Темнота, мрачная и пугающая мгла. Это был просторный кабинет. Письменный стол из чёрного дерева, удобное, царское кресло, больше напоминавшее трон, было обито темно-зеленым бархатом. За ним книжный, уходящий ввысь шкаф, и два похожих, но более скромных кресла у камина. Огонь горел в нем, пожарная поленья, и освещая комнату. В кресле, около камина, сидела девушка, держа бокал красного вина в руке и задумчиво глядя на огонь. Огоньки плясали и отражались в бокале с вином и глазах. Глаза у девушки были чёрные, и отражение огня, делало их пропастью, с полыхами огня. Огонь казалось, должен был обогревать кабинет, но девушку уже ничто подобное не согревало, её руки оставались по-прежнему холодные, как лёд в холодильнике. В дверь постучали. — Войдите, — её холодный голос раздался эхом по кабинету. Дверь отворилась и вошёл человек. Высокий, в прекрасной физической форме, с растрепанными волосами цвета вороньего крыла и обольстительной улыбкой, он производил неизгладимое впечатление на всех. На всех, кроме сидящей в кресле девушки, она явно была недовольна, судя по чуть опасно сщуриным глазам. — Ты опоздал, — холодно, как палач объявляет своей жертве приговор, она констатировала факт. Факт, который иногда может стоить жизни. — Прощу прощения, моя Леди, — он склонил голову, признавая свою ошибку. — Бог простит, наша задача организовать их встречу, — процитировал она Аль Капоне, и чуть хмыкнула, — бог. Молодой человек улыбался, госпожа, если хотела, могла быть очень неплохо пошутить. — Так каковы причины опоздания? — улыбка спала с её лица, и кроваво-красные губы растянулись в усмешке. Огоньки пламени плясали в чёрных, как сама тьма, глазах. Он молчал, что он мог сказать? Что он идиот, это и так было понятно ей, тем более, если она захотела бы, она сама вмиг узнала причину, но она не хотела. Оправдываться он не собирался, он терпеть подобное не мог, за что она его и ценила. — Сядь, отсчитывать я тебя не собираюсь, — из её уст, это звучало, как угроза, лучше бы она отчитала, но нет. Так становилось неуютно всем, но не ему, он — уважал её, но не в коем случаи не боялся. Он признавал её праведный гнев, и хоть она была иногда жестока, но всегда справедлива. — И так, что там у нас с госпожой Канаевой? — перешла к делу она, делая небольшой глоток из бокала. — Спасти удалось, черепно-мозговая травма, нет угрозы жизни, — лаконично отчитался он. — Прекрасно, — плохое настроение девушки исчезло, словно его и не бывало, но что-то такое было в её глазах. Что-то неизмеримое горькое. Она встала с кресла и медленно подошла к окну. За окном чёрная, вязкая тьма рассталась просторно, её чёрное платье, чуть отражало огонь камина. Молодой человек тоже встал и подошёл к окну, на расстоянии двух шагов, он остановился. — Забавно, — произнесла она с какой-то горечью и печалью, холодного тона не было, был спокойный голос, обманчиво спокойный. — Что именно? — он выгнул бровь, внимательно смотря ей в глаза, через отражение на стекле окна. — Они, — она кивнула в сторону окна, — могут, я — нет. — Могут, что? — Любить, — это слово было произнесено тихо, но раздалось как выстрел, одиночный в своём исполнении. Она повернулась, медленно, в глазах блестели слёзы, раньше они никогда не плакала, он никогда не видел её такой. Опустошенной и совсем не грозной, и жестокой. Перед ним стояла — она. Самая дальняя, какая, какую она не может себе позволить обычно, в обществе. Девушка смотрела в его глаза, по щеке прочертила дорожку слеза. Глупость, надо взять себя в руки. Но ей не хотелось казаться сильной сейчас, не хотелось брать себя в руки и говорить холодным тоном. Не хотелось. Он подошёл, сократив расстояние в миг, и аккуратно, словно боясь причинить ей вред, стер пальцами слезу. — Не плачь, — его бархатный голос раздался в тишине. Она не верящи смотрела ему в глаза. Она хотела было крикнуть, да и должна была крикнуть: “Да как ты смеешь”, но не стала, остановилась. Смотря, как его тонкие пальцы стирают дорожку слез, с её щеки. Они были удивительно тёплые, и она чуть дотронулась рукой, когда он хотел одернуть свою. — Останься, — она просит, впервые просит, с надеждой глядя в его тёмные глаза. Её холодные руки прожигают кожу насквозь. — Не плачь, — он не может видеть её такой, опустошенной и беззащитной. Он не может, да и не хочет сдерживать свой порыв, она убьёт его, это может стоить ему жизни, но ему плевать. Он не может по-другому. Он крепко прижимает её к себе, вдыхая аромат её волос. Мята, от неё пахнет мятой. Она аккуратно обнимает его в ответ, утыкаясь лицом в такое родное плечо, чувствуя себя защищенной, тая в его объятьях. — Басти, — шепчет она, сильнее прижимаясь к нему, словно он расстаёт, словно его заберут. — Тшш, — он гладить её по спине, успокаивая, — ты же повесишь меня на рассвете? — спрашивает он вполне серьёзно. — Дурак, — отвечает она, чуть улыбаясь, не отпуская,его из объятий. Он крепче прижимает её к себе. — Люблю, — шепчет ей,на ухо, аккуратно убирая чёрную прядь волос. — Тоже, — слышит совсем не ожидавший,подобного счастья он, она чуть отодвигается от него и лукаво смотрит ему в глаза, счастливые глаза, и вдруг целует в губы. Он отвечает, с нежностью, с лаской, придерживая её за талию, неторопливо, с явным удовольствием отвечает она. Она разрывает поцелуй, и утыкается в его плечо. — Все будет хорошо, мы справимся, вот увидишь, — с уверенностью и твёрдо говорит он. — Спасибо, — тихо произносит она, счастливо улыбаясь. И он тоже улыбается в ответ. Так они и стоят у окна, А в камине трещат дрова, За окном пустота, мгла, Но они вместе навсегда.