Ледяная Ольсара

Мне снился странный сон. Я летела в пропасть, раскинув руки, созерцая приближающуюся тьму. В ней я без особого труда узнала первородный Хаос. Он был жив, приветливо протягивая ко мне свои огненные руки, намереваясь поймать в крепкие объятия. Удивительно, но его близость меня не пугала. Мой полет закончился так же внезапно, как и начался. Кто-то подхватил меня, опуская на землю. Позади разочарованно взвыл Хаос. Он злился, распаляя свое огненное, бесформенное тело. Его щупальца тщетно пытались дотянуться до меня, натыкаясь на невидимую преграду. А я глядела на него, пытаясь понять, где же все-таки оказалась. — Значит, вот какое земное воплощение Хурты? — раздался сзади чей-то тихий голос. Обернувшись, я замерла, не в силах вымолвить и слова. Передо мной стоял отец. Высокий и статный, в своей лучшей кольчуге, со своим именным топором. Правда, было кое-что странное в его внешности. Так, например, кожа у него была загорелой, как у южан, а светлые глаза его наполняла тьма. Она-то и подсказала мне, кто решил принять отцовское обличье, явившись в мой сон. — Значит, вот какой ты, Падший бог, — ответила резко я, распрямив плечи и вздернув гордо подбородок. Не подобает земному порождению богини Хурты гнуть спину перед Макшаром. — Да, ты точная ее копия. Такая же холодная, недоступная, — мечтательно пропел лже-Тарс, оскалившись. Он и не думал злиться на мою дерзость. Наоборот, она ему польстила. — Такая же желанная для меня. С этими словами Макшар решил сбросить маску, явив свой истинный лик. Его лицо, покрытое сетью старых шрамов и рубцов, исказилось в злой гримасе. Изорванные уголки губ его растянулись до самых скул, обнажая ряд острых, неровных зубов. И эта его усмешка заставила меня затрепетать от ужаса. — Что застыла? От страха речь позабыла? — Макшар расхохотался, исчезая из поля моего зрения. — Где же твоя дерзость, маленькая пташка? — Его голос зазвучал прямо у моего уха. Шеи коснулись острые, ледяные когти. Я замерла, боясь даже лишний раз вдохнуть. Даже во сне я ощущала всю их остроту. — Дерзить я могу лишь равному. Тот же, кто заходит собеседнику за спину, не достоин даже упоминания, — прошептала я тихо. Да, мне было страшно, и меня передергивало от ужаса. Но почему-то я отчетливо чувствовала, что в этом сне Макшар бессилен. — Ах, какой пафос! Какое пустозвоние! — воскликнул, расхохотавшись Падший. Впрочем, запугивать меня он больше не стал, встав напротив: — Интересно, как ты запоешь, дивная пташка, когда мои слуги отдадут тебя на растерзание Хаосу? — Пусть для начала одолеют меня, — резко парировала я, улыбнувшись. — Даже умирающему южанину оказалось под силу убить твоего легендарного хириэ. Макшар затрепетал. Его глаза налились кровью, из груди вырвался утробный рык. Не в силах контролировать свой гнев он ринулся прямо на меня, пронзив когтями сердце: — Я заставлю тебя пожалеть о каждом твоем слове, дивная пташка! — раздались в моем сознании его последние слова. Я вскрикнула, очнувшись. Коснувшись рукой груди, испуганно оглянулась вокруг. В мире вновь властвовала ночь. Успокаивала ровным светом далекая луна. Танцевали в капище наложницы, повинуясь рваному ритму глухих барабанов. Их четкие, выверенные движения привлекли мое внимание, заставляя отвлечься от дурного сна. Вот они делают шаг вперед к идолам, склоняют головы, поднимая ладони, прихлопывая в такт барабанам, а вот — делают резкий разворот, отпрыгивая обратно, чтобы вновь повторить первые движения.  — Тебе опять что-то снилось, — скорее не спросил, а подтвердил свои мысли Анвин, вздохнув, устало. — Какая-то очередная глупость, — вяло отмахнулась я, улыбнувшись виновато. После пробуждения сон утратил для меня краски, и я уже могла с трудом вспомнить, о чем он вообще был. Анвин покачал головой, недовольно нахмурившись. Кажется, мой ответ его не удовлетворил. К счастью, вдаваться в подробности той ночью, ему было не дано. Барабаны затихли, и танцовщицы поспешно ушли, ведомые раздававшемуся по стоянке гулу тяжелых литавр. Они зарокотали утробно, напоминая мне вой убитого марамонта. Под их тяжелую трель к капищу двинулась целая процессия из всех шаманов племени, которую замыкали молодцеватые юноши, тащившие ритуальные угощения Враждю. Народ взорвался овациями и приветственными криками. Славили Враждя, Хурту-мать, моего отца, меня и их любимого, мудрого вождя Сансатора. В тот момент, слушая их хвалебные речи, я невольно вспомнила простых охотников, погибших сегодня. Как оказалось, их было больше дюжины. О них никто не плакал и не спешил восхищаться их верности Враждю. Глядя на соотечественников, рассматривая их лица, освещенные эйфорией праздника я особенно остро ощутила несправедливость бытия и поняла, что не смогу молчать. Возглавлявший ритуальную процессию верховный шаман первым остановился у идола Враждя, подняв руку. Людское море моментально утихло, подчиняясь давней традиции. Первым Враждя должен поприветствовать именно его шаман, и только потом остальной люд. Склонил голову, шаман зашептал слова приветствия. В наступившей тишине, даже его шепот казался оглушающим. Отчитав положенное приветствие, мужчина обернулся к народу, заговорив: — Братья, свершилась славная охота, давшая нам не только кровь, но и веру! Веру в нашу победу! Так дайте же нашему богу обещанной крови! Дайте же! Повинуясь его словам, к капищу прошествовал один из юношей, неся пиалу с кровью. — Крови богу! — запальчиво прокричали хором младшие жрецы. — Крови Враждю! — ответил народ. Один из младших шаманов осторожно принял из рук носильщика пиалу. — Крови и победы! — прошептал он, передавая пиалу верховному. Мужчина усмехнулся, подняв пиалу высоко над головой. — Вот она, дань нашему богу! — запальчиво выкрикнул он. — Такой же будет кровь проклятого диива на ваших мечах! Народ загалдел, более никем не сдерживаемый. Люди ухали, хлопали, притопывали в такт вновь забившим литаврам. От их топота задрожала земля, дернулось пламя ритуального костра. Мне даже на мгновенье почудилось, будто бы дернулась фигура каменного идола, повинуясь всеобщему безумию. — Смерть дииву! — донеслись со всех сторон единогласные возгласы толпы. — Смерть предателю! — охотно поддакнул и Тарс с нашей стороны. — И пусть Враждь благоволит нам! За Север! — подытожил шаман, выплескивая кровь в костер. Пламя дернулось, зашипело подобно живому, принимая жертву. Ввысь повалил густой пар, скрывая из виду идола и звезды на небе. — Враждь услышал нас! — заключил довольно жрец, убирая пиалу. — Он здесь! Рядом с нами! Несите ему свои дары, покажите свою преданность! С этими словами верховный отступил, давая дорогу Тарсу и Сансатору. По обычаю после жреца всегда шел вождь и его окружение. Тарс вышел первым, неся в руках самое ценное — сердце добытого зверя. Склавары и вражичи пораженно заохали, зашумели. Для них отцовское решение стало неожиданностью, ведь каждый на Севере знал, что нет блюда вкуснее того, что приготовлено из сердца марамонта. Отец же без всякой жалости кинул деликатес в огонь, отступив. — Для тебя, Пронзающего Тьму, отдаю лучшее, что добыл в этой охоте. Пусть же этот изысканный деликатес порадует тебя! — заявил он, поклонившись идолу. Ответом ему стал народный рев искренней радости и восхищения. Даже шаман побледнел, следя за тем, как распаляется родное племя, называя Тарса чуть ли не самим Риксу Завоевателем. — А он не промах, — усмехнувшись, заметил маэстро Дориус, обращаясь к Фальхе. Так как он сидел в составе совета, мне не составило труда услышать его. — Я не удивлюсь, если через десять лет он затмит собой славу легендарного Риксу завоевателя, а лет через сто его и вовсе обожествят. — Темному народу темный правитель, — ответил ему спокойно Фальхе, заставив меня побледнеть. И он говорил мне, что является верным слугой Севера? Какой вздор! Покуда маэстро Дориус говорил, вожди уступили дорогу старейшинам, а за ними и простым охотникам. Каждый из них преподнес что-то богу. В костер шли куски кожи, костей, кишок и даже сала от громадного зверя. Костер исправно принимал добычу, трещал громко, надсадно чадя. От вони у меня закружилась голова. Запах паленого мяса был повсюду, въедался в кожу и одежду, витал вокруг неосязаемым покрывалом. — А теперь я хочу дать слово той, без кого не было бы ни этой охоты, ни этой удачи! Той, кто откроет нам новую эру в истории Севера! Единственной дочь Тарса и земному воплощению богини Хурты на земле, укротительницы мадванов, Ольсаре из рода склаваров! — заговорил жрец, обращаясь ко мне. Я неохотно поднялась, почувствовав легкое головокружение. Ему я не придала дожлного внимания, машинально опершись о своего верного слугу. Анвин что-то взволнованно шептал мне на ухо, но я не обращала внимания на его слова, списав свое недомогание на усталость и вонь, продолжив уверенно подходить к идолу. Я все еще помнила о своем намерении почтить память несправедливо забытых, и была полна решимости исправить это. Из подношений я выбрала клык марамонта, застрявший в чешуе Анвина во время его поединка с ритуальным зверем. Анвин лично преподнес его мне, заявив, что преподносит его в качестве дара на честь удачной охоты. На мои взволнованные расспросы о своем самочувствии мадван лишь усмехнулся, продемонстрировав уже затягивающиеся шрамы. Я же, убедившись, что его здоровью ничего не угрожает, не сдержалась от благодарностей Хурте., попросив богиню-мать и дальше уберегать моего слугу. Сжимая в руках клык марамонта, я подошла к костру, встав напротив идола. Пламя дернулось мне навстречу, обдав своим жаром. От него у меня вновь закружилась голова, и подогнулись ноги. Хорошо, что верный Анвин придержал меня, обеспокоено переглянувшись со стоящим рядом шаманом. — Нет у меня ни сердца, ни крови, чтобы почествовать тебя, Громоподобный, — заговорила я, рассматривая танцующие всполохи пламени на старом камне идола. — А есть только этот клык, значащий для меня больше, чем все остальное. Глядя на него, я думаю о том, сколько людей пало в неравной битве с марамонтом. О них плачет мое сердце. Пусть же этот клык донесет до тебя мои слезы. Пусть они не окажутся напрасными. За Север! В оглушительной тишине я бросила в огонь клык, обернувшись к замершим людям. Краем глаза заметила я и то, как покраснел от еле сдерживаемого гнева Тарс. Отец явно хотел возразить, но не успел. В глазах у меня потемнело, а раненную хириэ щеку опалило огнем. Я вскрикнула, повиснув тряпкой в руках побелевшего Анвина. В голове же у меня прозвучал тихий голос Падшего: «Я ведь сказал, что заставлю тебя пожалеть о своих словах. Умри же от яда моего хириэ, дивная пташка! Я лично буду ждать тебя у входа в Подземелье на тропах Туманных Земель!» Его слова подобно вспышке молнии озарили мое сознание на какую-то долю секунды. Ее мне хватило, чтобы последний раз взглянуть на своего слугу. Бедный Анвин, ему действительно не повезло с хозяйкой.

***

Туман. Безрадостный и блеклый. Он клубился повсюду, закрывая собой небо и землю. Кажется, что я сама становилась его частью, растворяясь в нем. Я не помнила ни кто я, ни где оказалась. Не знала, зачем бреду в этом тумане и что пытаюсь отыскать в этой серой мгле. Однако я все равно упрямо шла вперед, не замечая ни усталости, ни голода. Ноги сами несли меня куда-то вперед, словно бы надеясь, что из тумана есть выход. Однако я знала точно, что в этом мире есть только вездесущий туман. — Ольсара… — зашептал туман, вынуждая остановиться. Все же я слегка солгала. В этом мире был не только туман. Иногда тут слышны звуки. Кому они принадлежали, и кого так упорно звали, я не знала, но останавливалась, подсознательно надеясь, что зовут именно меня. Звук затихает вдали, а я, разворачиваясь, ухожу прочь. Ноги вновь несут меня вперед. — Ольсара! На этот раз звук становится громче обычного, и я по привычке останавливаюсь. — Ольсара! — Вновь довольно отчетливо доносится до меня чей-то голос. — Кто здесь? — спрашиваю я. Не знаю, кого зовет обладатель этого голоса, но понимаю, что не могу молча идти дальше. Возможность увидеть хотя бы одно живое существо в этом мире наполняет меня надеждой. В голосе чувствуется дыхание свежего ветра и кажется, что даже туман дрогнул от него, расступаясь передо мной. Я отчетливо вижу ту, что звала Ольсару. И эта женщина кажется мне знакомой. Она останавливается подле меня, печально улыбаясь. В уголках ее глаз блестят слезы. — Доченька, — шепчет она тихо, касаясь своей дрожащей рукой моей щеки. Я стою, не решаясь даже вдохнуть. Касание ее ледяных рук будит меня из затянувшейся дремы. Перед внутренним взором проносятся забытые воспоминания моего детства и юности. Моя радость от первой удачи на охоте, мой страх перед старшим братом Ольгом, а так же ласковые наставления матери-южанки. — Мама! — кричу я радостно. На глаза наворачиваются слезы. Не думая более ни о чем, я крепко обнимаю ее. — Прости! Прости меня, мамочка! Я все забыла! Женщина обнимает меня в ответ. В ее объятиях сквозит пугающим холодом. — Мое милое дитя — отстраняясь, говорит она: — Борись! Борись за свою жизнь. Ведь в этом мире она — величайшая драгоценность! — Я не понимаю тебя, мамочка! — воскликнула я недоуменно. — Возвращайся. Возвращайся домой, — не слушая меня, продолжает говорить Мирта. — Ты еще можешь вернуться, в отличие от меня! Ты еще не прожила достаточно долго в мире живых, чтобы бродить на пороге мира мертвых. Уходи! Уходи скорее, покуда Туманные Земли не поглотили тебя! Я растерянно смотрю на нее, еле сдерживая накативший удушающей волной страх. Туманные Земли — место, откуда нет возврата. Это обитель забвения, где суждено бродить душам умерших. В густом тумане они очищаются от воспоминаний и сожалений своей прошлой жизни, находя новую дорогу в мир живых перерождаясь. Однако если же умерший грешил, не чтил заповедей семерых, то его дорога в Туманных Землях приводила прямо к вратам подземелья Макшара, где прислужники Падшего силой выжигали из грешника все его злодеяния. — Вижу, ты все поняла, — Мирта позволяет себе улыбнуться. — Твоя нынешняя линия судьбы еще не разорвана, и ты не имеешь права обрывать ее лично. Возвращайся домой, дитя. — Мама… а как же ты? — спрашиваю я. Мой голос дрожит. Я ведь так хотела увидеть ее, так хотела снова прикоснуться к ней. Неужели, ей придется остаться здесь? — Я уже умерла, дитя. Меня ждет новая жизнь. А ты не мучай себя сожалениями. Я прожила долгую и бурную жизнь и не сожалею ни о чем. Я рада, что смогла вновь увидеть тебя, и этого мне достаточно для того, чтобы более не держаться за воспоминания прошлого. Мирта улыбается. Ее тело начинает медленно таять, растворяясь в тумане. — Мамочка! Мама — кричу я, пытаясь дотронуться до ее руки. — Прощай, моя любимая дочка, — шепчет туман. Моя рука дотрагивается до пустоты. Мирта исчезает. Она очистилась от воспоминаний прошлой жизни и теперь наверняка идет по дороге перерождения. — Мамочка, — бормочу я, обессилено падая на землю. Туман заботливо укутывает меня. Он успокаивающе гладит меня по коже, касается своим дыханием щек, стирает с моих глаз горькие слезы. Он предлагает забыться, следовать за Миртой в новый мир. Однако в его шепоте проскальзывают уже знакомые мне нетерпеливые, шипящие нотки Падшего. Макшар близко, как никогда. Стоит за моей спиной, у входа в Подземелье. Мне осталось сделать лишь шаг, добровольно отдавшись в его руки. — Что же ты медлишь? Беги, догоняй свою маму. Ты ведь так хотела остаться с ней… — рычит за моей спиной Падший, прикрываясь туманом. — Нет, — я поднимаюсь, оглядываясь. Я не вижу Падшего, но чувствую его присутствие. — Я люблю свою мать. Она хотела, чтобы я жила. И я не могу подвести ее! Я не отдамся тебе добровольно, Падший Макшар! Моя душа будет принадлежать только мне! Туман дрогнул от моих слов, расступаясь. Теперь я отчетливо рассмотрела дорогу обратно в мир живых. Я видела родной Север, стоянку вражичей и шатер, в котором лежало мое тело. Рядом с ним хлопотало сразу несколько наложниц. Подле них сидел измученный Анвин держа меня за руку. За его спиной я заметила даже мрачную тень южанина Фальхе. Они боролись за мою жизнь, и это они звали меня обратно, в мир живых. Более не слушая Макшара, я поднялась. Падший беснуется сзади, пытается схватить меня за волосы. Однако он уже не властен надо мной. Невозможно забрать живую душу в мир Подземелья. Особенно, если эта душа сама предпочла жизнь забвению. — Хорошо, сегодня ты победила, маленькая пташка, — шипит, успокаиваясь бог. — Но помни: ты не бессмертна и уже запятнала себя грехом. Твоя душа все равно будет моей, запомни! Гореть тебе в Хаосе Первородном, таково мое слово!

***

Открыв глаза, я с удивлением осматриваю внутреннее убранство незнакомого мне шатра. Вокруг — потемки. Видимо, на улице ночь. А подле меня ни души. Только многочисленные пустые склянки и плошки с водой и тряпками свидетельствуют о том, что меня кто-то досматривал все это время. Вспомнились последние слова Макшара. Однако ни страха, ни злости я не чувствую, продолжая рассматривать утопающий во мраке потолок. Чем меньше времени отведено человеку, тем ценнее оно становится для него. Ранее я не понимала этих слов. Теперь же почувствовала их правдивость как никогда ранее. Что ж, пусть слова Макшара станут для меня путеводными по жизни. Приподнявшись, я с наслаждением потянулась, разминая затекшие мышцы. Тело больше не болело, от ран не осталось и следа. Воодушевленная этим приятным открытием я решилась подняться. Скинув покрывало, я неуверенно встала на ноги. Стопы приятно холодил меховой ворс, расстеленный на полу, а в глазах стремительно потемнело. Ноги отказались меня держать, и я упала, задевая стоящие на краешке столика склянки. На благо, они не разбиваются, рассыпаясь по полу. — Смотрю, уже очнулась. И по обыкновению полна сил, — раздается откуда-то сбоку знакомый мне голос южанина Фальхе. Я нехотя поворачиваю голову на звук его голоса, встречаясь с ним взглядом. Южанин стоит около входа, насмешливо усмехаясь. — Смотрю, ехидничать моя нянька умеет гораздо лучше, нежели ухаживать за своей подопечной, — не удерживаюсь от подколки и я. После возвращения в мир живых память вновь вернулась ко мне. — А у нашей лже-богини оказывается есть клыки, — отвечает он спокойно. Иррис не обижается на мои слова. Мне даже начинает казаться, будто бы он доволен моим ответом. — Да вот только знаешь, кусаясь, будь готова к укусу в ответ. Однако «кусать» меня он не спешит. Наоборот, подойдя, Иррис помогает мне подняться, усаживая на кровать. — Сколько я болела, и что с моим слугой? — спрашиваю я. Мой взгляд вновь невольно останавливается на его татуировке, покрытой уродливой корочкой от ожога. — Ты болела неделю, по времени империи. А твой слуга так уморился выхаживая тебя, что я отпустил его отдыхать, — ответил южанин спокойно. Заметив, что я пристально рассматриваю его, Фальхе потемнел лицом, прикрывая ладонью свою метку. — Хорошо, спасибо, что позаботился о нем, — я благодарно улыбаюсь ему, чувствуя, что начинаю испытывать к южанину некоторую симпатию. Даже приставленный ко мне в качестве надзирателя Иррис делал то, что в его обязанности явно не входило. Похоже, все мы заблуждались, меряя южан под одну гребенку. Переполненная благодарными мыслями я решила, что просто обязана была ответить добротой на его помощь. — Мазь с экстрактом болотной найры, она тебе поможет, — я невольно отвожу взгляд, краснея. Он все еще южанин, а я северянка. Я не имею права показывать ему свое расположение. — Она хорошо залечивает ожоги… Если надо, у меня она есть, в моей сумке… — Этот ожог не под силу излечить ни одной мази, — устало отвечает мне Иррис, отстраняясь. — Она исходит не от болезни физической, но от недуга духовного… — Ты говоришь о своем проклятии, да? — я чувствую, что безбожно краснею, украдкой поглядывая на него. Иррис отворачивается. По его напряженной, ровной спине я заключаю, что эта тема для него действительно болезненна. — Так ты заметила? Что ж, значит, ты не так-то и безнадежна, — его голос становиться хриплым. — Да, меня прокляли. Давно. — Ты вправе не рассказывать, — заговариваю осторожно. — И ты вправе не верить мне, но я хочу помочь тебе. — Как это благородно с твоей стороны! — Иррис смеется, разворачиваясь ко мне. Он полностью совладал со своими эмоциями. Его лицо — непроницаемая жесткая маска. В ней я вижу истинного южанина со злым, цепким взглядом, хищными чертами лица и пугающей усмешкой тонких губ. — Да вот только как бы ты не хотела, ты не в силах мне помочь. Это проклятие накладывал мастер своего дела… Так что забудь про неоплаченный долг жизни, северянка. Мне уже не много осталось мозолить тебе глаза. От его холодного тона меня невольно передергивает. Его акцент становится грубее, в голосе появляются рычащие нотки. Однако как бы он не старался запугать меня, я вижу глубже, чем он ожидает. За его речами чувствуется страх и отчаяние человека, смирившегося со своей судьбой. И, наверное, мне тоже следовало бы замолчать. Но я вспоминаю Мирту. Ее слова подобно эху раздаются в моем сознании. «Борись за свою жизнь, дитя…» — Не смей сдаваться, понял! — восклицаю я, поднявшись. — Не смей даже настраивать себя на мысль о смерти! Ты все еще жив! Ты все еще можешь побороться за свое будущее! С этими словами я подхожу к южанину вплотную, машинально переходя на зрение Анвина. Впервые мне удается сделать это самостоятельно. Я вновь вижу черного паука, присосавшегося к сердцу Фальхе. Не задумываясь, я хватаюсь рукой за мерзкую тушу энергетического паразита, пытаясь отдернуть его. Однако же чуда не происходит. Руку обжигает огнем, а меня откидывает к стенке. Иррис же, застонав от боли, еле удерживается от падения. Он кашляет, пачкая кровью дорогой ковер. — Глупая, самонадеянная девчонка, — хрипит он, стараясь отдышаться. — Думаешь, что проклятье на смерть так легко разрушить? Ты только ускорила мою погибель… С этими словами Фальхе уходит прочь, оставляя меня в тягостном одиночестве. Осторожно поднявшись, я возвращаюсь обратно на лежанку. — Матерь Хурта, что же я наделала… — шепчу я безмолвно, рассматривая обожженную до самого локтя руку.