Once in a Lifetime

***

И снова сходить с ума без Стайлса я начинаю довольно быстро. Заняв у Ронни немного денег на билет до дома, я снимаю с себя последнюю из нерешенных проблем и начинаю попросту утопать в серой и бессмысленной пустоте своих бесцельных дней. Я сижу в аэропорту на своем мини-чемодане, потому что все сидения вокруг заняты, а у меня такое чувство, будто ноги меня больше не удержат. Никаких вестей от Николаса, ни слова от Гарри. Так прошла почти что неделя. И вот сейчас я, свободная по больничному почти на месяц, сижу в аэропорту, чтобы отправиться хрен пойми на сколько в свой родненький Уэльс. И меня это все совсем не радует, потому что есть какое-то странное чувство, что вернусь я не скоро, а если и вернусь, то мне тут будут не рады. Я виделась с Бланш на неделе, но она ведет себя слишком уж странно. Как будто я до сих пор перед ней в чем-то виновата. Работа моя связана с Ником и Гарри, они — почти что все, с кем я имею дело. И они оба меня, кажется, ненавидят. Конечно, я могу сменить работу, после тусни с мистером Стайлсом меня с радостью много куда возьмут, думая, что у меня миллион полезных знакомств. И они, может, и есть, только похоже, что почти со всеми этими знакомыми у меня отношения как-то сложились не очень. Я обдумывала, что стоило ответить Гарри в ответ на его обвинения в тот вечер в течение всей этой длинной недели. Меня до сих пор не отпускает чувство, что я должна и могу все поправить. Хочется сказать ему, как же он не прав насчет моих чувств к нему. Что я тоже была неправа во многом, но я его чертовски люблю. Что нельзя так все бросать, ведь мы, пусть и не созданы друг для друга, были вместе и нам было хорошо. До поры до времени. Мы ведь можем постараться и все наладить? Можем ведь. Гарри снится мне каждый день, он — процентов девяносто семь ото всех моих мыслей. Я охренеть как виню себя в том, что молча ушла и ничего не сделала. Мне кажется, что, если бы я тогда осталась, все могло бы быть иначе. Но я ушла и дала ему понять, что согласна и принимаю его решение. Хотя я не согласна совсем и совсем не принимаю. И всю неделю я молчу, как дура, хотя хочется позвонить и орать в трубку о том, как мне плохо. И узнать наконец, как у него там дела. Решаю, что это лучшее, что я могу сейчас сделать, я открываю мессенджер, уставившись на заглавную фотографию Стайлса. Это фотка из Йосемити, какое же было, черт побери, крутое время! В груди при этих воспоминаниях все сжимается, и я буквально физически ощущаю тупую приглушенную боль где-то в районе легких. Руки начинают подрагивать, когда я бегло оглядываю последнюю переписку о моем здоровье. Набираю маленькое сообщение и, шумно выдохнув, отправляю. Одна галочка — доставлено.

Можно я тебе позвоню? Пожалуйста.

Пялюсь на окно диалога и на это пугающее «заходил недавно». Сердце стучит слишком громко, и боль в районе легких с течение времени никуда не уходит. Гарри обычно быстро читает сообщения. А сейчас не читает. Объявляют посадку на мой рейс, уже раз в пятый, и мне просто приходится поднять свою жопу и пойти к нужному выходу, таща за собой чемодан. По пути я включаю звук на айфоне, чтобы, не дай бог, не пропустить ответ от Гарри, и убираю злосчастный телефон в карман ветровки. В руках несу теплое пальто, дома ведь холодно. В самолете я оказываюсь через десять минут и тут же судорожно проверяю телефон на предмет сообщения от Стайлса. Ведь я могла не услышать уведомление, да? Но нет, ничего там нет. Дрожащими руками снова открываю чат и вижу мерзкое «заходил минуту назад». Сглатываю, не без труда. Значит, Гарри не хочет со мной говорить. Он ведь видел, что я ему написала. И не отвечает. Значит, его обида настолько сильна, а решение так твердо, что он не хочет слышать от меня ничего, не хочет слышать моего голоса. А я… я так хочу услышать его голос. Я все равно должна ему все сказать, я ведь не умею просто молчать, как бы меня этому не учил Эл-Эй. Гарри просто должен знать, как мне жаль, что все так вышло. Как сильно я люблю его, как скучаю и почти не ем, не сплю. Как схожу с ума без него и как хочу все вернуть. Нажимаю на кнопку записи аудиосообщения и принимаюсь вываливать все, что у меня в душе, несмотря на странный взгляд моей соседки, немолодой женщины. Мне так хочется, чтобы Гарри знал, что он ошибался. Чтобы он понял, что зря все это. Чтобы ответил мне или позвонил. И все наладилось. И плевать на гордость, я правда люблю его. Я отправляю два сообщения обо всем, что болит, каждое длиной в десять минут. Одна галочка. Значит, доставлено. Буду верить, что когда самолет приземлится в Лондоне, первым, что я увижу, будет сообщение от Гарри. Со словами, что он меня тоже любит и что все будет хорошо. До этого времени проверять диалог я принципиально не буду.

***

Рейс в итоге у меня с двумя пересадками. American Airlines сосет сами знаете что с такими рейсами. И стоит все это дело в одну сторону почти восемьсот долларов. Потому что даже билетов до Кардиффа уже не было к тому моменту, как я наконец решилась ехать. В итоге приземлюсь я в Лондоне. Спустя двадцать часов после посадки в самолет. С такими перелетами не сойти с ума довольно сложно. Решаю занять себя хоть чем-то, когда в аэропорту Орландо объявляют, что рейс задерживается на полчаса. Направив всю свою энергию на то, чтобы его не отложили еще, потому что так я точно опоздаю на пересадку, я направляюсь в кофейню пить кофе. Заказываю себе миндальный латте и сажусь к большому окну, хотя вместо того, чтобы изучать пейзажи, в итоге открываю ленту инстаграм. Довольно быстро пролистываю однотипные фотки девчонок из тусовки Royal и вообще из музыкальной индустрии, пару раз мелькают обновления от звезд. С трудом борюсь с тем, чтобы не зайти в приватный профиль Гарри, который он создал с другого номера и где всего три сотни подписчиков. Хочется посмотреть на фотки со съемок клипа, где он стоит на холме в своем светлом свитере и у него волосы развеваются. На фотки с дня Рождения Софии, где мы все сидим на заднем дворе домика в горах. На его фотку в наушниках в постели, которую я сделала на его старенькую пленочную камеру. Очень хочется, но я этого не делаю, так как пообещала себе — никаких мыслей о Гарри до приземления в Лондон. Решаю разгрести Директ. Там довольно много милых рисунков от поклонников Гарри, вопросов о моей личной жизни и целых эссе, клянусь, о том, какая я крутая. Или же наоборот — какое я дерьмо и как сильно я кого-то раздражаю. Когда у меня настроение боевое, не такое, как сейчас, я даже и на такое могу ответить. Сегодня же меня хватает только на фотку с факом одной из таких идиоток, не умеющих сдерживать собственную желчь и злобу. Вообще в последнее время приятных сообщений становится все больше. Устав изобретать оригинальные ответы, я отправляю всем встроенное инстаграмом в диалог сердечко. И тут мое внимание привлекает одно интересное сообщение. Мне пишет парень. Судя по заглавной фотке, примерно мой ровесник или чуть младше.

Привет! Мне очень понравилась твоя подружка с одной фотки, та, что встречается с музыкантом. Вернее, встречалась. Признаюсь честно, я поступил некрасиво, но оправдываться не буду — я взломал ее профиль в инсте. Он закрытый, а мне жутко хотелось посмотреть на нее еще. Ну и потом меня понесло. Я прочитал кучу ее личных переписок, в том числе с ее, как я узнал, бывшим парнем. И там было вот это. Я не буду пускаться в разъяснения, но моя сестра, она фанатка твоего парня, считает, что это видео разрушило ваши отношения. Она проела мне весь мозг, чтобы я отправил скрин тебе, и я решил, что проще будет это сделать. Если ты это прочитала, то прости, если что. Никого не хотел обидеть. Сэм

Я еще не опустила глаза на скрин, но мое сердце уже начинает колотиться, как бешеное. Зажмурив глаза и приказав себе не думать, что это то самое видео, я выдыхаю и открываю вложение. Там переписка Джоша и Бланш. Довольно старая переписка. Джош отправляет Бланш скрин видео, где я выбегаю к Гарри, приехавшим за мной на розовом кабриолете, и целую его, перегнувшись через дверцу. Это то самое видео, из-за которого я потеряла работу. И на некоторое время потеряла и самого Гарри.

Д: это ты снимала, что ли? Б: с чего ты взял?) Д: вид прямиком из окна Стефани, это же очевидно, и кто же это еще мог снять… Б: какая уже сейчас разница, Джош?) Д: так это все-таки ты? Б: да, я, я не думала, что все так выйдет Д: я тебе сейчас позвоню!

Следующих сообщений на скрине уже не видно, и слава богу, если честно. Хочется заплакать, но я этого не делаю, потому что поступок Бланш этого не стоит. Она была в курсе всего, что происходит между мной и Гарри, на минуточку, потому что я ей все это рассказывала. И она все равно сделала это. И, судя по всему, никогда не собиралась мне об этом рассказывать. И еще и смела потом вести себя со мной так, как вела, заставляя меня бегать за ней и одаривать подарками. Сучка. Завистливая сучка, вот кто она. И никто более. Словно в прострации я набираю и отправляю Сэму сухое «спасибо» и кидаю в рот кубик тростникового сахара, словно он поможет мне избавиться от всей той горечи, что переполняет меня теперь еще сильнее, чем пару минут назад. Приказываю себе перестать себя жалеть, когда слезы все же появляются на глазах, и зло утираю их рукой. Я не сомневаюсь в правдивости этого скрина, это действительно инстаграм Бланш и ее манера ставить скобочки, когда ее что-то бесит. Сейчас меня удивляет только то, что мы с Гарри были такими идиотами и не увидели того, что увидел Джош. Что видео записано из моей квартиры, что ракурс и высота — все совпадает. Не успела я тогда выйти из квартиры, она бросилась к окну — снимать. И ладно бы просто снимать, так она это еще и выложила в сеть. Сколько же еще моих пьяных фоток или инсайтов из моей жизни эта овца выложила в интернет? Ведь я и подумать не могла на нее, тогда бы, может, сложила два и два и заметила все. Вот мне все кажется, что я выросла и помудрела за все это время в Лос-Анджелесе, но по факту я осталась той же наивной идиоткой, что и была, когда сюда приехала. И так и не научилась разбираться в людях. Что за черная полоса такая, черт бы ее побрал? Словно все разом навалилось, и все теперь против меня. Даже мой парень и моя лучшая подруга. Бывшая лучшая подруга, вернее. Конечно, бывшая. Зачем-то, не в силах остановить себя, я перехожу в профиль Бланш и смотрю на ее довольную мордашку с одной фотосессии, которую я помогла ей устроить. Ник как-то познакомил меня с девчонкой, что владеет маленьким магазином одежды, и я пропихнула Бланш сняться у них в рекламе. Все делала для нее, а она только пользовалась и за спиной творила хрен пойми что. Понимаю, что это по-детски, но желание больше не видеть ее в своей ленте сильнее — я отписываюсь и со злостью швыряю телефон на столик, решив отключиться и наконец допить свой сладчайший латте.

***

Выхожу из аэропорта, и ледяной ветер тут же обдает мое лицо, оставляя неприятное чувство покалывания на щеках. Сорок по Фаренгейту. Чертов Лондон. Я вынимаю из рюкзака легкий шарфик и плотно обматываю им шею в надежде, что это поможет. Переминаюсь с ноги на ногу, изучая табло поездов. До вокзала, пересадка, автобус, и я дома. Всего ничего после того пути, что я уже преодолела. Сил у меня почти нет, но и бессилия никакого нет. И эмоций — никаких. Такое чувство, что внутри у меня Лондон. Такой же холодный и серый. Я еду в поезде, прислонившись виском к окну, пялюсь на сумрачный пригород и дрожу от холода. Телефон валяется где-то на дне рюкзака, ведь он мне не нужен. Мне не с кем разговаривать. Спустя столько времени я снова дома и снова одна. Как будто всей этой американской мечты не было. Не было друзей, работы, любви. Не было уютной квартирки с сумасбродной соседкой, не было поездок по штатам, не было ссор с начальницей. Все перечеркнуто, будто это не мое прошлое, а чье-то еще. А я снова в Великобритании, будто и не уезжала. Моя жизнь такая же никчемная, как и была. Только я уже совсем не такая. И это единственное и самое болезненное, что связывает меня с реальностью и напоминает обо всем, что я пережила. Лучше бы и я осталась прежней, тогда это было бы не так больно. А теперь другая я снова тут, в прежних обстоятельствах. И что же мне делать? Сойдя с автобуса на станции в пятнадцати минутах ходьбы от дома, где я выросла, я захожу в магазин одежды и покупаю себе черную шапку. Я не брала с собой в Эл-Эй теплой одежды, да и вообще уже забыла, что такое холод. Наверняка я заболею, но и плевать, если честно. А вот терпеть это мучение еще пятнадцать минут я не намерена. Натягиваю шапку по самые уши, потуже затягиваю шарфик, поправляю пальто и направляюсь к дому. Знакомые улицы не будят во мне воспоминаний, и нет, я не предаюсь ностальгии. Мне все равно. Я совсем потерялась, в себе, в мире. Кто я, и где мой дом? Здесь, в этом холодном, почти безлюдном месте? Или в новой квартире в Лос-Анджелесе? Или в апартаментах Гарри? Где, черт возьми, мой дом? Куда мне идти? Иду я к дому своих родителей. Чем ближе я к улице, где я росла, тем больше волнение охватывает меня. Ощущаю усилившуюся дрожь и прикусываю губу перед поворотом. Фух, Стеф. Ты почти сделала это. Последние десять метров, и ты обнимешь маму, возможно, даже и отца. Мама заварит чай и начнет совать нос в твою личную жизнь, а потом расскажет обо всем, что происходит в округе. Папа спросит про Гарри и неодобрительно покачает головой на твое «мы в ссоре». О да. Когда я вижу наш дом, волнение неожиданно испаряется и тело наполняется усталостью от долгого пути. Уже почти ночь, свет в окнах соседей неярко, но горит. Горит свет и на кухне нашего дома. Наверное, мама с папой смотрят телек и точно уж не догадываются о том, что я тут. Стою перед крыльцом и не решаюсь зайти. Дрожащими руками я вынимаю свои ключи и пялюсь на них еще с полминуты, все еще пытаясь собраться с духом. Перевожу дыхание и, поднявшись по ступеням, вставляю нужный ключ и поворачиваю его два раза. Толкаю дверь от себя и оказываюсь в нашей прихожей. На крючке висит папина куртка, на кухне шумит телевизор, на столике под картиной свежий букет каких-то странных красных цветов. Мамины ключи на городской газете, какие-то конверты и пара семейных фотографий, зачем-то вытащенных из альбома. Беру одну в руки и рассматриваю молодых родителей и себя семилетнюю. Темные волосы собраны в два хвостика, на мне спортивная форма. Это после школьного матча по футболу. Я хорошо играла, только недолго. Меня выгнали из команды за драку. Медленно снимаю с себя шапку и шарф, кладу на столик. Вешаю пальто на крючок и разуваюсь. Обхватив себя руками, на цыпочках двигаюсь по коридору, отметив, что дома непривычно пыльно. Видимо, мама с заботой об отце совсем забросила уборку. Натыкаюсь еще на один букет, уже почти завядший. Смахиваю рукой сухие листья на пол и провожу пальцами по пыльной тумбе, оставляя след.

Imagine Dragons — Bleeding Out

Замираю в дверном проеме, видя мать в кресле, спиной ко мне. Она что-то вяжет, то и дело бросая взгляд на экран телевизора, где идет какая-то передача про диких животных. И с каких пор она такое смотрит? — Привет. Мама вздрагивает и, уронив вязание себе на колени, вскакивает на ноги, повернувшись ко мне. Половинка розового свитера падает на пол, а я молча смотрю в ошарашенные глаза матери и не без усилия выдавливаю из себя подобие улыбки. Мама не двигается с места и молча смотрит на меня, поэтому мне приходится первой пересечь кухню-гостиную и обнять ее. Она упирается носом мне в шею, и я слышу сдавленный всхлип. Крепче сжимаю ее плечи и другой рукой провожу по ее волосам. — Все хорошо. Мама отстраняется и, расположив руки на моих плечах, смотрит мне в глаза. По ее щеке скатывается слеза. — Сюрприз, — хмыкаю я и развожу руками в стороны. — Не ждали? — Нет… — шепчет мама и тоже слегка улыбается. — Что же ты не сказала? — До последнего не знала, получится ли вырваться. Где папа? На последних моих словах мама разворачивается и отходит к креслу. Поднимает свое вязание с пола, а я наблюдаю за ее подрагивающими плечами. Раздается звонок телефона, и мама подрывается с места. Она выбегает в коридор, и я слышу, как она судорожно срывает трубку со станции. — Да? Да? Стейси? Я… Нет, я не одна. Нет, милая не надо. Спасибо. Я не приду сегодня. Дочь… ко мне дочь приехала. Точно. Давай. Я слышу, как мама кладет трубку, но возвращаться в кухню не спешит. Сердце начинает биться сильнее, и я против воли начинаю дрожать, а глаза наполняются слезами. Я не понимаю, что происходит, но в глубине души уже догадываюсь. Но это не может быть правдой. Я бы знала. Мама медленно входит в кухню с вязанием в руке и кидает его на кухонную тумбу, остановившись возле нее. — Стефани, я как раз собиралась тебе позвонить, — вранье. От нее не было звонков уже очень давно. Да и я сама не горела желанием звонить. — Надо было это сделать раньше, но я… — Что случилось? — нетерпеливо перебиваю я, повысив голос. — Отцу хуже? Он в больнице? Ну не молчи ты! Мама молча смотрит на меня и кусает губу. — Я приехала помочь! Все наладится, мам. Она качает головой и стирает рукой вновь потекшие слезы. — Стефани, он… умер. Пять дней назад. Похороны были вчера. Я открываю рот, чтобы ответить прежде, чем до меня доходит смысл сказанного. Замираю с открытым ртом, глотая от шока воздух и не в силах выдавить и слова. Как умер? Как он мог умереть?! — Он принимал таблетки, которые врач прописал. Но принимал неправильно. Пил то больше, когда ему было плохо, то вообще бросал. Я устала с ним бороться. Я молчу. — В общем, его сердце совсем ослабело и… и не справилось. Остановилось. Я… я должна была позвонить тебе. Я вот-вот собиралась. — Неправда. Ты сидела, смотрела телек и не собиралась мне звонить! Ни черта ты не собиралась! Голос переходит на крик, и я закрываю лицо руками, не зная, куда себя деть. Спиной пячусь к столу и, на ощупь одной рукой найдя стул, усаживаюсь на него. Ставлю локти на стол и снова прячу лицо в ладонях, чувствуя, как слезы затекают во все еще открытый рот. Черт. Черт, черт, черт. — Ты даже не позвала меня на похороны… — шепчу я, давясь слезами. — Ты что, вообще ни во что меня не ставишь? Мам… — Стефани, я… я просто не хотела тебя отвлекать от работы. У тебя там столько дел, а это все случилось так неожиданно, тебе пришлось бы сорваться и… — У меня умер отец! — я вскакиваю со стула в бешенстве и с грохотом поваливаю его на пол. — Я имела право знать! Хотя бы знать, черт возьми… — Стефани… Мама бросается ко мне и крепко прижимает меня к себе, а я совсем перестаю себя контролировать. Мои рыдания с громкими уродливыми всхлипами сотрясают нашу маленькую кухоньку, и я стою, уткнувшись носом в мамино плечо, и просто реву, что есть сил. Они все бросили меня. Они все предали меня. У меня не осталось никого на всем этом чертовом свете, никого, кто бы думал обо мне, кто бы ставил меня во что-то. Они все отказались от меня. И я уже ничего не смогу с этим сделать.

***

Я лежу в своей комнате на твердой незаправленной постели и пялюсь в потолок, пока холодный ветер из открытой форточки окутывает меня и наполняет помещение холодом. Мама куда-то ушла, и я даже не поинтересовалась, куда. После сна в гостиной на диване, точнее, не сна, а бесконечной истерики, соплей и слез, я чувствую себя совсем опустошенной и, поев хлопьев на завтрак в два часа дня, я даже не нашла в себе сил сказать матери хоть слово. Она, в принципе, тоже не горела желанием болтать. Вот теперь и вовсе ушла куда-то, ни слова не сказав мне. Телефон в кармане худи начинает вибрировать и я, вынув его и взглянув на экран, хмыкаю, но трубку все-таки тут же и беру. — Алло, — негромко говорю я без единой эмоции в голосе. — Стеф, привет! Ты где? Я хотела забрать у тебя свой браслет, помнишь, я давала его тебе пару недель назад? Золотой. — Помню. — Ну так вот, у меня тут свиданка намечается. Он идеально подойдет к моему песочному платью. А, ты не видела его… Ну и ладно. Когда можем пересечься? — Никогда, — тихо отвечаю я. — Мы никогда не сможем пересечься, Бланш. Она умолкает в непонимании и, видимо, не сообразив, что сказать, негромко смеется. — Ага, очень смешно. Куда ты пропала? Не звонишь, не пишешь… — Бланш, что я непонятно сказала? Мы не будем больше с тобой общаться. Браслет и остальное твое шмотье, что валяется у меня в квартире, я тебе вышлю с курьером, когда вернусь в Лос-Анджелес. Это все? Тогда пока. Я сбрасываю звонок, как только чувствую дрожь в голосе. Слезы моментально набегают на глаза, и я вытираю их тыльной стороной ладони. — Черт, — телефон снова начинает вибрировать, и я, недолго думая, принимаю звонок, сразу буквально закричав в трубку: — Ты с первого раза не понимаешь, да?! — Хм, — слышу, как Гарри прокашливается, и судорожно проверяю экран телефона. Да, это он, у меня не галлюцинация. — Вообще-то, понимаю, поэтому и позвонил. — Г-Гарри, — я сглатываю и перехватываю телефон другой рукой, чувствуя, как кончается воздух в моих легких. — Это ты… Я думала, это… неважно. Что такое? — Это я у тебя хотел спросить. Я прослушал все твои сообщения. Долго думал. — И? — я смахиваю все еще текущие слезы и нетерпеливо переспрашиваю. — Что надумал? — Не знаю. Надумал позвонить тебе. — Не знаешь? — голос снова дрожит, и это наверняка слышно Гарри. — Я сказала, что люблю тебя и хочу быть с тобой, несмотря ни на что. Что тут не знать? Тут либо да, либо нет. — Неправда. Я запутался. — Ну запутался, тогда и пока, — во мне все бурлит, и я не могу унять эту ярость, как бы я не старалась. Это правда. Я одна, и никому нет до меня дела. Я одна. — Найми профессионального распутывальщика, вдруг поможет. — Стеф, да что с тобой такое… — Со мной? Со мной все отлично. А вот вы все, все, которые типа любите и беспокоитесь. Где вы все? Что с вами такое? Любовь разве может испариться, разве может кончиться? — Может. Убираю телефон от уха и молча смотрю на минуты на экране. Может. Стеф, слышала? Она может кончиться. Что же, видимо, это и произошло. Любовь просто взяла и кончилась. Сбрасываю звонок и заливаюсь слезами, упав на подушку без наволочки. Крепко обнимаю ее руками и кричу в нее, что есть силы. Хочется вытащить из себя, выплюнуть всю эту горечь. Это просто невозможно терпеть. Я больше не могу. Телефон снова звонит, и я, даже не задумываясь о том, Бланш это или Гарри, беру трубку и подношу его к уху. Но не говорю ни слова. — Стеф, что произошло? Я ничего не понимаю, — Бланш. — Я тоже не понимала, откуда берутся эти видео, из-за которых мы с Гарри то и дело страдаем. А теперь я понимаю. Я знаю, что это все ты. Что это все из-за тебя. Завистливая сука ты, вот ты кто, — я сплевываю и слушаю шумное дыхание Бланш в трубке. — Спасибо, подруга. Спасибо. Бланш молчит еще достаточно долго, чтобы я устала терпеть все это и положила трубку. Звонок раздается вновь буквально тут же. Гарри. — Стеф, что происходит? Мы можем поговорить нормально, без истерик и всего такого? Ты же этого хотела? — Ты любишь меня? — Стеф… — Ты любишь меня?! — Да. — Тогда где ты, Гарри? Где ты был неделю, что я мучилась и не спала без тебя? Что я… — Я мучился и не спал без тебя. Молчу, все еще вытирая слезы с лица, будто это как-то может помочь. Мучился, не спал и ничего не сделал. Как и я. Мы оба ничего не сделали. — У меня умер отец. — О… черт, Стеф… Теперь молчит Гарри. Видимо, подбирая слова и не зная, что сказать. Слышу, как он прерывисто дышит, но никак не помогаю ему и ничего не говорю первой. — Ты там? — Да. Снова тишина в трубке. Долгая тишина. — Мне приехать? — Нет. — Почему? Я перевожу дыхание и выпаливаю все, что хочу, настолько быстро, насколько только могу: — Потому что тебе не было дела. Тебя не интересовало, как у меня дела, и даже сейчас, когда ты позвонил, ты требуешь от меня ответов на какие-то свои вопросы, хочешь опровергнуть или подтвердить какие-то свои нелепые теории насчет меня. Но ты не спросил, как я, что я, где я. Тебе важно услышать только то, что я люблю тебя, а не твои деньги. А ты кого любишь, Гарри? Меня ли? Или любовь кончилась, как ты сказал, это же возможно? — Я не понимаю, чего ты хочешь от меня, — резко говорит Гарри, и я слышу знакомую злость в его голосе. — Я вообще от тебя сейчас ничего не требовал. Ты и слова не даешь мне вставить. Несешь какую-то чушь, поток бессвязных обвинений. Никакого смысла. — Ничего не напоминает? — горько хмыкаю я. — Я вот выслушала такое же неделю назад. — И ушла. — И ушла. — Это было твое решение. Уйти. — Мое? — я не выдерживаю и громко, истерично смеюсь. — Какой же ты… Гарри. — Давай я позвоню тебе, когда ты успокоишься. Ты явно не в порядке. — Да иди ты к черту. Я бросаю трубку и снова падаю на кровать, швырнув телефоном в стену. Нет, от не разлетается на куски, как в кино, но я буквально слышу, как трескается стекло и осколки падают на пол. Утираю рукавом толстовки сопли с лица и кладу подушку поверх своей головы. Заползаю под грязное одеяло без пододеяльника и думаю только о том, как бы я хотела, чтобы моей жизни в Эл-Эй никогда не было.