Once in a Lifetime

***

Я сижу на скамейке возле могилы отца и кутаюсь в старый мамин шарф. Молча пялюсь на написанное золотистыми буквами на дощечке имя, пока мама решает какие-то вопросы с управляющим кладбища. Нет, мне не грустно. Наверное. Мне жаль. Жаль, что наши отношения с родителями такие. Жаль маму, у которой теперь никого нет. Жаль, что она не воспринимает меня как поддержку и опору. Жаль, что они плохие родители, а я плохая дочь. Чувствую разочарование в них и в себе. Против воли в голове всплывает разговор с Гарри, когда он рассказывал о том, как его семья во всем его поддерживала, окружала заботой, любовью. И снова смотрю на могилу отца. Как же мне жаль. Может, будь я другой, они бы и любили меня по-другому? Может, будь другими они, я бы была другой? Кто знает. Никто не может дать ответа на этот вопрос. Если бы я верила в бога, я бы сказала, что только бог знает. Но я не верю. Поэтому мне просто жаль. — Ты все? — мама кладет мне руку на плечо, тихо встав за моей спиной. — Да, — отзываюсь я и медленно поднимаюсь на ноги, разминая затекшую спину. — Можем идти. Мы молча плетемся по проселочной дороге в сторону городка. Мама несет в руках стопку документов и тихо насвистывает себе под нос какую-то незнакомую мне мелодию. Ее глаза слезятся. — Прости, что я наорала на тебя, — наконец говорю я, пялясь прямо перед собой. — Я слетела с катушек. Тебе и так плохо, а тут еще и я… — Это ты меня прости, — полушепотом отвечает мама. — Я должна была сказать тебе. Просто не нашла в себе сил. — Ты не хотела меня видеть, — скорее утверждаю, чем спрашиваю я. — Тебе просто не хотелось, чтобы я была на похоронах. — Понимаешь, — мама на секунду останавливается, бегло глянув на меня, но тут же возобновляет шаг. — Это прозвучит ужасно, но это был наш момент. Как свадьба. — Как свадьба? — непонимающе хмыкаю я. Она сама-то не слетела с катушек часом? Сравнила свадьбу и похороны, или мне показалось? — Да. Мы были с ним одни на протяжении месяцев. Я знала, чем все кончится. Ты была далеко. Я ужасный человек, но мне казалось нечестным, что ты тоже будешь рядом в этот день. Я вообще никого не звала, но соседи прознали и сами пришли. Прости меня, я поступила просто ужасно, но я… — Все нормально, — чувствую, как ком встает в горле, но стараюсь звучать нормально. Кто-то когда-то ожидал услышать такие слова от своей матери? Думаю, нет. Вот и я нет. — Тебе было тяжело. У всех в такое время вылезают свои причуды. Мама бросает на меня взгляд вновь, бьюсь об заклад, видя, что я вот-вот разревусь. Она крепче сжимает в руках документы и ускоряет шаг. — Мне было очень плохо. — Ты мне сама ничего не говорила… — хочу возразить я, но умолкаю. Она говорила мне половину правды, а я и не считала нужным узнавать больше. Я сбрасывала звонки, ссылаясь на занятость, каждый разговор с ней для меня был настоящей пыткой. Моя мама, может, не светило светил, но она ведь не дура. Она чувствовала, что я не хочу болтать, говорить об отце. Даже когда они приехали, конечно, они чувствовали, что меня это тяготит. Поэтому они оба и молчали. Это моя вина, что я ничего не знала. И я сама не звонила ей и не спрашивала, как отец. А он был уже мертв. Она словно улавливает поток моих мыслей и ничего не отвечает на мою незавершенную фразу. Просто смотрит на свои ботинки, которые все в грязи, и идет в сторону города.

***

— У него давно развилась сердечная недостаточность, это никак не связано с лечением, — вздыхает Стейси, лучшая подруга мамы, отвечая на мой вопрос, пока мама тащит со второго этажа наш семейный альбом. — Ей просто проще свалить все на врачей, но, поверь мне, ведь я и есть врач, это никак не связано. У него просто не было правильного лечения, потому что он отрицал проблему. Я поговорила с коллегами в больнице, и они все говорят одно. Его упрямство стоило… — Вот! — довольная мама появляется в дверях, и я аж морщусь от того, насколько напускная ее радость. — Тут даже есть фотки с нашей свадьбы. Она плюхает пыльный альбом на кухонный стол, и Стейси с участливым видом принимается рассматривать первую страницу. Бегло заглядываю тоже — мама и Мелисса. Мама, Мелисса и папа. Папа и Мелисса. Мелисса — самый родной мой человек. Моя тетя. Она вырастила меня, буквально. Защищала от строгости родителей, слушала и слышала меня, помогала уговорить их, когда мне что-то было нужно, дарила мне подарки, исполняя мои мечты. Ее не стало, когда мне было десять, и вряд ли я когда-то переживала потом потерю хуже. В шестнадцать я набила тату с ее именем на руке, мама тогда кричала и плакала полночи, а отец пытался ее осадить. Отец любил Мелиссу, я знаю. Они встречались, когда были подростками, но Мелиссу вечно тянуло на приключения, а папа хотел осесть, жениться, найти стабильную работу. Пока она училась и путешествовала, папа женился на ее сестре и купил дом, родилась я. А потом муж Мелиссы отсудил у нее их квартирку в Лондоне, и она перебралась к нам. Мама всегда завидовала ей и безумно ревновала, а я восхищалась ей. Мама, сморщив лоб, быстро перелистывает две страницы, где есть фото с сестрой, а я пялюсь на журнал звонков, изучая вдоль и поперек надпись «Гарри». Мне так хочется поговорить с ним, но я сама устроила истерику пару дней назад, когда он звонил. И теперь мне стыдно, но я так хочу услышать от него слова поддержки. Я хочу, чтобы он был тут, несмотря на все то, что я наговорила. Надо объяснить ему, что мне было плохо, и извиниться. То и дело тыкаю пальцем в экран, чтобы он не гас, и в один момент случайно попадаю на имя Гарри. Не сразу заметив, что совершаю звонок, я подскакиваю, когда слышу в динамке негромкое «Алло». Испугавшись и не зная, что сказать, я тут же сбрасываю звонок и резко встаю со стула, сопровождаемая удивленными взглядами мамы и Стейси. — Я сейчас, — мямлю я и пулей вылетаю на улицу, с силой сжимая телефон в руке и пялясь на экран. Черт, что сказать? Что сказать? Гарри перезванивает, и я, переведя дыхание, принимаю звонок. — Привет, — выдыхаю я в трубку, дрожа от холода и волнения одновременно. — Привет, — Гарри звучит спокойно и даже расслабленно, и это хорошо. — Чем обязан? — а вот это уже хуже. — Прости меня за то, что я наговорила, — быстро произношу слова извинения я. — Я не имела этого в виду. — А что ты имела в виду? — Не знаю. Мне было хреново, и я ни черта не соображала. — Бланш звонила мне. В горле моментально пересыхает, и я открываю рот, чтобы что-то сказать, но не знаю, что. Зачем она звонила Гарри? Чертова идиотка. — Она сказала, что ты добавила ее в черный список, и она не может позвонить тебе. — Так и есть, — тихо отвечаю я. — Я не хочу больше иметь с ней дел. Никогда. Слышу, как Гарри тяжело, но не раздраженно вздыхает. Он с десять секунд молчит, но потом все-таки решает включить мать Терезу. Я так и знала. Это же Гарри. — Стеф, она же твоя лучшая подруга. Мало ли, бывают ссоры, но обрывать так резко связь… — Ты не знаешь, что я знаю, Гарри. Она мне не подруга. — Расскажи мне, — мягко просит он. — Я ведь… переживаю за тебя. Как ты там, что с тобой происходит. Ты не говоришь мне. А я волнуюсь. — Правда? — неожиданно мне становится так тепло, что я забываю о том, что стою на холоде без одежды. Всего лишь пары фраз от этого парня достаточно, чтобы вселить в меня надежду, что все наладится. — Конечно. Что случилось? — Это она, — выдыхаю я и, собравшись с духом, продолжаю. — Она сняла то видео, где я сажусь в кабриолет. И выложила его в сеть. — Что? — даже по голосу в динамике слышу, что Стайлс ошарашен не меньше, чем я, когда узнала все это. — Зачем ей это?! Провожу рукой по волосам, пожимая плечами, будто бы Гарри может меня видеть. Переступаю с ноги на ногу и ума не приложу, что сказать ему. Я откуда знаю, зачем Бланш все это вытворяла… — Зависть? — тихо озвучиваю я свое предположение. — Она все время придиралась к тебе, ко мне, к нашим отношениям. Думаю, она просто завидовала и старалась все испортить. И лишь притворялась моей подругой. — Мне кажется, не все так просто… — тянет Гарри, и я буквально вижу, как он возводит глаза к потолку и задумывается, пытаясь разобраться во всем этом. Я так явно вижу его перед собой, что в груди начинает неприятно щемить, а в животе завязывается тугой узел. — Я скучаю, — просто, не думая, говорю я, не в силах больше молчать. — Прости меня за все. Я очень тебя люблю и скучаю. — И я скучаю, — тихо говорит Гарри. — Ты можешь приехать? Повисает неловкая пауза, в которой я сразу буквально слышу волнение Гарри. Он дышит в трубку и думает о том, что сказать. Он пытается подобрать слова, чтобы отказать мне. — Стеф, сейчас тут все просто вверх тормашками стоит из-за… — Из-за альбома. Я знаю, — сглатываю я, перебив его и кивнув головой, как идиотка. — Все нормально. Не можешь, так не можешь. — Нет, послушай, если тебе очень надо… — Ничего мне не надо, — перебиваю его я, и снова повисает молчание, которое я прерываю. — Работай, Гарри. Я справлюсь сама. — Береги себя, — тихо говорит он, а я утираю вновь выступившие слезы. Я ведь одна, так? И это нормально. — И ты. — Звони мне, если что. Ладно? Обещаешь? — Да, — уверенно отзываюсь я. — Пока, — и кладу трубку.

***

Теплый плед, подаренный Мелиссой в далеком-далеком прошлом, соскальзывает с плеч, и я недовольно ежусь, проснувшись от легкой дремоты. Телефон с зацикленной песней Стайлса «From The Dining Table» лежит на моих коленях, укрытых этим же пледом, и я, пару раз сонно моргнув, чувствую, как реснички слиплись от слез, которые набежали на глаза прямо перед тем, как я заснула. Я медленно, потянувшись, встаю с кресла и подхожу к большому окну с темной рамой, выглянув в окошко и заметив легкие снежинки, кружащие в воздухе. Это Уэльс. Это… Далеко не Лос-Анджелес. И здесь уже ноябрь, здесь холодно. Мурашки пробегают по коже, когда мне приходит уведомление о новом сообщении в ящике голосовой почты. Я, вытащив из разъема наушники, резко подношу экран к лицу и включаю оставленное голосовое. Это Бланш. Звонила с другого номера, пока я спала. Стефани, я знаю, что ты ненавидишь меня и что тут лимит секунд, но просто, пожалуйста, не отталкивай Гарри. Он — лучшее, что могло когда-либо случиться с такой идиотиной, как ты. Бланш, Бланш. Только эта курица может даже извинения превратить в оскорбления. Но удивляет меня не это вовсе. Знала бы ты, Бланш, что это не я отталкиваю Гарри, а он меня. Его отношение ко мне в последние дни похоже на то, что сейчас творится за окном в моем родном дворе. В месте, в котором я выросла. А что тут творится? Тут дикий холод и абсолютная бесцветность. Здесь пусто. Похоже, что-то такое же и в душе Гарри по отношению ко мне. Пустота. Такое чувство, что все это было несерьезно. Увлечение, которое быстро прошло, не оставив даже следа в душе этого кудрявого музыканта, взрывающего все чарты мира. И, наверное, в этом нет ничего удивительного. Он звонил мне всего пару раз, один раз написал смс, спросил, как я себя чувствую и как мама. Наши разговоры были ни о чем, мы ходили вокруг да около проблемы наших отношений, отталкивая друг друга будничными фразами, вроде «на работе все нормально», «мама в порядке». В итоге все наши разговоры к этому и свелись: работа Гарри, моя мама, работа Гарри, моя работа, мама. Но, честно говоря, удивительно то, какая апатия накрыла меня, едва я осознала, что все-таки происходит между нами. Раньше все проблемы и вся боль уходили как? Я просто шла дальше, даже не так, я ломилась, сметая преграды и оставляя все плохое позади себя. А сейчас мои руки опустились. Потому что они не в волосах Гарри Стайлса и не на его крепкой пояснице. Они на его скулах и не перебирают бахрому его идиотского пиджака. Они лежат ровно, по обе стороны от тела. И Гарри Стайлса к ним и близко нет. Никогда не считала себя слабой и способной стать зависимой от кого-то. Что же, выходит я крупно ошибалась. И сейчас я понимаю, что такое любовь. Наверное, впервые за все двадцать два года своей жизни. И жаль, что это не как в кино. Прошло больше недели с тех пор, как я приехала сюда. Вчера я говорила с Николасом и уволилась, приняв решение, что пока побуду тут, с мамой, хоть и без денег. Он отреагировал спокойно, но холодно, что было ожидаемо. Справился о здоровье отца, выразил соболезнования, когда я рассказала о случившемся. Пожелал здоровья маме и удачи. Я сползаю с кресла и кутаюсь в плед. Когда я встала утром, мамы уже не было дома, но сейчас она наверняка вернулась, ведь уже почти пять часов. Хочется есть — хоть аппетит ко мне вернулся, и то радует. А то становиться еще больше похожей на клюшку — как-то не очень приятная перспектива. Вхожу на кухню и отмечаю, что мамы дома нет и подавно. На столе пусто, в доме тишина, даже проигрыватель, который папа почти никогда не выключал, не играет. Вздыхаю и сажусь за стол, рукой включив кофемашину. Мой подарок на папин день рождения год назад. Жду, пока готовится кофе, пялясь на тоненькую струйку, что наливается в стакан. Хочется снова заплакать, но вроде и не хочется. Не знаю уже, чего мне хочется вообще. Слышу негромкие голоса на улице и закатываю глаза: кажется, мама снова привела своих подружек, которые теперь включат мелодраму и закажут пиццу на вечер, будто им по двадцать, а не по пятьдесят. Уже хватаю кофе и собираюсь скрыться на втором этаже, как входная дверь распахивается, и я слышу, как мама кричит: — Стефани, ты дома, дорогая? Где же мне ещё быть? Замираю возле выхода из комнаты и перевожу дыхание. Вот черт, сейчас начнется. Мама показывается в коридоре с тортиком в руках и широко улыбается мне. — Кто тут у нас совсем большой? — Мааам, — тяну я, но все-таки делаю шаг навстречу и обнимаю ее. Она аккуратно сводит руки с тортом за моей спиной и шепчет на ухо: — С днем рождения, доченька. Будь самой счастливой. Я отстраняюсь и дарю маме улыбку, рассматривая вкусный крем на торте в ее руках. Она смотрит на меня и, улыбнувшись, поправляет свалявшиеся ото сна волосы. Стягивает зубами со своей руки резинку и протягивает мне. — Вот, держи. Я молча затягиваю волосы в узел на макушке и киваю, забрав у мамы из рук свою праздничную сладость. Хочу шагнуть в сторону, но мама неожиданно хватает меня за запястье и останавливает: — Погоди, у меня для тебя сюрприз. Я вздыхаю, но замираю, и на губах появляется улыбка. Сюрприз? Интересно, какой. Сюрприз — это хорошо. Может, хоть он сможет поднять мне настроение сегодня, а то в последнее время с этим у меня как-то все совсем плохо. — Сейчас, — бросает на ходу мама и направляется обратно к входной двери. Слышу там какие-то шорохи и шепот, и неожиданно меня начинает тошнить от осознания, что же у нее там за сюрприз. Только не сейчас… Я пячусь назад, видя, как Гарри выходит из-за стены, а за его спиной топчется Бланш. Делаю пару шагов назад, пока не утыкаюсь поясницей в тумбу, и ваза с сухими цветами не опрокидывается. Ощущаю, как вода капает со стола на мои босые ноги, и лишь пялюсь в глаза Гарри, который стоит с букетом белых лилий и слабо улыбается, глядя на мой ошарашенный вид. — О… Ох, — выдыхаю я, плюхнув торт себе за спину, прямо на мокрый стол. Мама спешит забрать его и скрывается в кухне. — Подходите, — напоследок заговорщески говорит она. А я все еще смотрю на слегка осунувшееся лицо Гарри и не могу поверить тому, что только утром я рыдала в кресле из-за того, что он не поздравил меня с днем рождения, а теперь он тут. Еще и Бланш с собой приволок. — Привет, — тихо говорит Стайлс и пересекает комнату. Сама не замечаю, как мои руки оказываются у него на шее, а губы — на щеке. Он аккуратно целует меня в висок, сведя руки с огромным букетом у меня за спиной. Его губы спускаются ниже по скуле, оказываются на уголке моих. Углубляю поцелуй, чуть приоткрыв губы, и плевать на то, что Бланш там стоит и смотрит. Может хоть начать снимать и выложить в интернет, мне насрать. Я так соскучилась по Гарри. — Привет, — наконец отвечаю я, расплывшись в улыбке, едва он отстраняется от меня. Заглядывает мне в глаза и тоже улыбается шире. — С днем рождения, Стеф. Я скучал. Бросаю быстрый взгляд на Бланш, которая мнется в углу, и снова мягко целую Гарри в губы. — Мы же расстались? — прижимаю его крепче к себе и провожу рукой по отросшим волосам, которые уже длиной до висков. Гарри закатывает глаза, но потом жмурится, когда мои пальцы касаются его шеи сзади. Я тихо смеюсь, не веря до конца, что он все-таки тут сейчас. Я ведь правда думала, что это конец. — Мы привезли тебе подарок, — подает голос Бланш из своего угла, и теперь уже я закатываю глаза, раздражаясь ее присутствию и тому, что Гарри приехал ко мне не один. Зачем он ее привез? — Да, кстати, — негромко говорит Стайлс и мягко отстраняет меня от себя, вручив мне букет. — О подарке… Бланш уходит, Гарри спешит за ней, и через мгновение они возвращаются, таща в руках большую картину, запакованную в коричневую крафтовую бумагу. Стайлс аккуратно прислоняет ее к стене и подзывает меня рукой, а я, сжимая стебли цветов в руках, подхожу ближе. С улыбкой они оба смотрят на меня, и я, бережно проткнув пальцем бумагу, начинаю постепенно снимать ее с картины. Когда я открываю центр, мне уже становится более чем понятно, что там. Это портрет, написанный маслом. На нем изображена высокая темноволосая девушка, держащая на руках девочку лет двух. Волосы девочки собраны в два высоких хвостика, на ней красная кофточка, а руки и лицо измазаны шоколадом. Женщина улыбается и прижимает ребенка к себе, а на ее шее и светлой блузке тоже видны коричневые следы. Это я и Мелисса, мое любимое наше фото. Оно даже стояло у меня в рамочке, когда я еще жила в этом доме. Съезжая, я решила его с собой не брать и много раз потом об этом жалела. И откуда Гарри узнал его о существовании?