Flower Boy Bromance

Тэхен возвращается как раз к тому моменту, как Чонгуку заканчивают наносить мэйк — тот успевает заметить мелькнувшую в зеркале фигуру, прежде чем нуна заставляет его опустить веки, чтобы тщательно припудрить лицо. — Можешь открывать, Чонгук-а, — щебечет Ынха-нуна, нежно мазнув кистью по его щеке. Чонгук улыбается ей — она думает, что благодарно, но на самом деле вымученно — и смотрит в зеркало гримерной. Оттуда на него ожидаемо смотрит не Чонгук. Ничего нового. — Какой красавчик, — игриво тянет нуна. — Настоящий мужчина. Ну, да, конечно. Плейбой, альфач, нагибатор. Девочкам нравится. Девочки текут и скандируют его имя, готовые отдаться прямо в концертном зале. А без костюма? Прыщавый, во многом неуверенный мальчишка с проблемами самоопределения. Но девочкам он без костюма не нужен, даже если те утверждают обратное. — Нуне нравится? От линз картинка мира перед глазами немного мутнеет, и Чонгук несколько раз моргает, возвращая зрению былую четкость. — Нравится. Очень, — она невесомо скользит пальцами по его волосам, якобы проверяя укладку. — Я ведь профессионал. А точнее, та, кто надевает на него эти костюмы. Одевает, красит, причесывает — как безмозглого пластмассового Кена, только теплого и в полный рост. Нуне он нужен без костюма, верно, но лишь затем, чтоб тот на него потом надеть. Порядок другой — суть одна. Чонгук хмыкает и, встав с нагретого кресла, снова смотрит в зеркало. С ними работают замечательные стилисты, но порой их чувство прекрасного можно понять только после пары бутылок соджу. Сам себе Чонгук кажется стремным вампиром-обдолбышем: цвет глаз слишком светлый, чтобы казаться натуральным; губы на бледном лице сияют ярким алым пятном, словно он отужинал чьей-то кровью, а залаченная челка лезет в глаза. Ткань рубашки неприятно колет кожу, а в пиджаке ужасно жарко даже здесь — Чонгук не хочет представлять, каково будет танцевать в этом под софитами. Он проклинает правила стилистов не использовать одни и те же костюмы два раза подряд: «пижама», которую им давали в прошлый раз, была потрясающей. Хочется поскорее выступить и избавиться от этого великолепия: снять жуткие линзы, смыть с лица пахнущую химозными цветочками дрянь, стянуть жутко неудобные узкие брюки, напялить родные шмотки и поехать домой — отсыпаться перед завтрашними мероприятиями. Чонгук никому не признается, но он устает. Шаг за шагом подходит к точке перегорания — еще нет, но уже близко. Он чувствует, как сил становится все меньше, что выступления и мероприятия проходят будто на автомате, что даже энергетика зала не спасает так, как прежде. Ему иногда кажется, будто он впадает в какой-то неведомый транс, механически исполняя танец и извлекая из тела нужные звуки, складывающиеся в слова. Дерьмовое чувство, откровенно дерьмовое. Меньше всего на свете он хочет превратиться в одного из тех кукольных мальчиков, что действительно похожи на пустышек-Кенов — бездумно скачут по сцене и открывают рот под фанеру заезженных песенок про любовь. Да уж. С мыслями у него в последнее время полный кавардак — то и дело лезет в голову какая-нибудь херня. Чонгук, забывшись, тянется потереть глаза, за что сразу получает по рукам. — Эй, не смей портить мои труды! — тонкие маленькие пальчики нуны с ярким оранжевым маникюром отчего-то обжигают холодом; немедленно хочется отстраниться. — Слушай, Чонгук-а, как насчет того… — Ынха-ши, иди сюда, ты мне нужна! — раздается из недр гримерки голос Джиын-нуны. Ынха-нуна вздыхает и с видимым сожалением отступает. — Договорим потом, — тихо говорит она и, крикнув: — Иду, онни! — уходит, скрываясь за стойкой с вешалками. Чонгук провожает ее взглядом. Он догадывается, о чем она хочет поговорить — не слепой, в конце-то концов. После того раза в Осаке что-то между ними изменилось. Они больше не были близки, и не сказать, чтобы Чонгука это напрягало, но нуна стала бросать на него задумчивые взгляды и вздыхать. По-особенному. Чонгук помнит, как вздыхал раньше Тэхен — не так, но очень похоже. Тихо-тихо, когда думал, что его не услышат. Только Чонгук слышал. Всегда. Но Ынха-нуна — не Тэхен. Она женщина, и в этом ее большой плюс. Симпатичная, неглупая, профи своего дела. Возможно, стоит принять ее чувства и попробовать что-то построить? Может, тогда гейские мысли покинут чонгукову голову, и он сможет жить так, как прежде? Может, вся эта псевдолюбовная лабуда — всего лишь следствие его усталости? Было бы круто, окажись оно так. Чонгук переводит взгляд обратно на свое отражение и крупно вздрагивает — в зеркале рядом с ним теперь отражается и Тэхен. Чонгук делает шаг назад, добровольно натыкаясь на чужую грудь спиной, и видит — чувствует — как на плечах аккуратно смыкаются пальцы. Длинные, смуглые и очень красивые. Теплые. Тэхен ловит его взгляд и склоняется к уху: — Кажется, кто-то все-таки влюбился? Чонгук чувствует на своей шее его дыхание, отдающее мятной зубной пастой, и силится подавить возникшую в теле дрожь. Ынха-нуна — не Тэхен, и в этом ее главный минус. — Между мной и нуной ничего нет, — тихо отвечает он. — Уверен? Она с тебя глаз не сводит, — взгляд Тэхена гипнотизирует, и Чонгук перед ним словно кролик перед удавом. Маленький и беззащитный кролик, который совсем не может сопротивляться. Чужие глаза, скрытые зелеными линзами, прожигают насквозь, а взгляд неожиданно темный. — Говорю же: между нами ничего нет. Если бы Чонгук не знал, что Тэхен — он сглатывает — любит другого, и если бы они были героями мыльной драмы, он бы подумал, что тот ревнует. Глупо, но тяжелый взгляд все еще не отпускает, и очень хочется оправдаться. — Будь осторожнее, Чонгук-а, — низкий голос в самое ухо лишает воли, вызывая желание скулить и просить о чем-то немыслимом. Чонгук — очень тупой кролик. Невероятно тупой, потому что он хочет быть сожранным. Очень. Проблема в том, что удав сыт, и кролик-Чонгук ему не интересен. Ни в сыром виде, ни в — ха-ха! — жареном. — Тебе тоже следует быть осторожным, Тэ, — с нажимом. — О, я теперь очень осторожен, — негромко смеется тот и, наконец, разрывает зрительный контакт. Чонгук скользит взглядом по тэхеновому лицу, проходится по шее, придирчиво выискивая следы чужих поцелуев, но не находит ничего. Аккуратные какие. В груди разбуженным зверем ворочается недовольство; Чонгук неосознанно толкает за щеку язык. Интересно, ревновал ли его Тэхен прежде? Было ли ему неприятно, когда Чонгук по-особенному улыбался нунам? Когда просил прикрыть перед менеджерами, а после гордо светил царапинами на спине и плечах? Было ли Тэхену неприятно? Больно? Плохо? Терзался ли он догадками, где и с кем проводит время Чонгук? Представлял ли, как тот берет тонкое женское тело, как ласкает его, целует, гладит? Представлял ли себя на месте неизвестной ему девушки? — У тебя глаза странно блестят, Чонгуки, с тобой все хорошо? Может, попросить у нун глазные капли? Чонгук не уверен, что хочет знать ответы на эти вопросы, но в то же время — хочет; до безумия. Потому что он представляет. И, кажется, это необратимая химическая реакция. Миссия сохранению не подлежит, откат не сделать. — Нет, не нужно. Я в норме. — Хорошо, — Тэхен отстраняется, и резко становится холодно. — А я нам тут программу на сегодня придумал, — он улыбается, довольный собой. — Программу? — Ну, для фансервиса. Надо же порадовать наших девочек. К тому же, я тут глянул, — он понижает голос и выдает, как нечто совершенно жуткое: — «Юнмины» нас обгоняют. — Кошмар, — тянет Чонгук, облизнув пересохшие губы. — И что ты придумал? — Самый лучший и беспроигрышный сценарий! Но мне потребуется вся мощь твоей актерской игры. — А что именно играем? — Как что? Ревность! Круче этого еще никто ничего не придумал. Я смотрел видео: наши девочки обожают, когда малыш Чонгуки ревнует своего хена, — Тэхен ухмыляется. — Черт, у тебя это так натурально выходит, я чуть сам не поверил. Ты прирожденный актер, Чонгуки, тебе обязательно нужно сняться в драме. — Однажды в будущем, — рассеянно кивает Чонгук, совершенно не въезжая в то, о чем толкует ему хен. — Я тащусь с тебя — серьезно, я бы не додумался. — Додумался до чего? — В общем, делай все то же самое. С Минхо-хеном я договорился, он меня полапает чутка — кстати, ты в курсе, что нас с ним шипперят? — В курсе. — А, точно, ты же читал фанфик про нас с ним. Так вот… — Вообще-то про нас с тобой, — скрипя зубами, поправляет Чонгук. Минхо-сонбэ опять будет лапать Тэхена? Не налапался еще?! — А мне за что тебя лапать и сколько раз? — А? — Тэхен растерянно моргает. — Нет, тебе не нужно. Если понадобится, я сам подойду. — Почему это Минхо-сонбэ можно, а мне нельзя? В конце концов, это я  — твой партнер. — Не-не, не вариант, — Тэхен отмахивается, и это невероятно бесит. — Доверь это дело профи. У тебя все равно не получится так, как надо. — Это еще почему? — Потому что ты натурал. Даже если ты меня засосешь, это будет совсем не то. Страсти не хватает, понимаешь? Чонгуку кажется, что он сейчас зашипит, как масло на сковородке. Что, простите? Страсти не хватает?! — Хочешь проверить? Тэхен мажет взглядом по его губам. — Не хочу. В общем, просто используй свои коронные приемы, окей? Мы с ними всех порвем! — Какие еще, блядь, приемы, нет у меня никаких… Тэхен поднимает вверх указательный палец: — Твои жаркие «ревнивые» взгляды и… — он выразительно толкает за щеку язык. Чонгук теряет дар речи. — Это намек такой? — Хватит прикалываться, я про твой фирменный защечный язык! Черт, ты так классно придумал с ним. Пихать язык за щеку, изображая ревность — гениально, мать его. Используй его наполную, Чонгуки. Он слабо кивает; в ноги вместо костей будто набили ваты. Тэхен, заговорщицки подмигнув, упархивает на другой конец гримерки к Чимину, а сам Чонгук хватается за планшет. Пальцы не с первого раза попадают по виртуальной клавиатуре, когда он вбивает в поисковике слова «ревность», «Чонгук» и «BTS». Он должен сам увидеть. Убедиться. В чем именно, Чонгук еще не решил: в том, что Тэхен все выдумал и просто решил приколоться, или в том, что он падает на дно гораздо дольше, чем думает сам. Потому что нет у него никаких коронных фансервисных приемов. И никогда не было.