Flower Boy Bromance

— Чонгук? Сколько же всего в этих глазах. Страх, удивление, возбуждение, неверие растворяются в завихрениях тягучей карамели вокруг расширенных зрачков. Пропасть. Сладкая манящая бездна. Она притягивает, приглашает в себя и заставляет забыть обо всем, что кроме. Земля резко уходит из-под ног; Чонгука характерно ведет, словно он на полной скорости сорвался с обрыва — тормоза отказали давно, а он и не заметил. Чонгук падает. Падает. Падает. Пронизывающий душу трепет, уже привычный при взгляде на Тэхена, сковывается леденящими объятиями страха. Чонгуку страшно, безумно страшно, а в мозгу бьется раненой птицей отчаянная, безумная надежда. Надежда на то, что показалось. Что сейчас Тэхен в лучших традициях дорам скажет, что Чонгук просто все понял не так, что все не то, чем кажется, и что на самом деле ничего не было. Что Тэхен просто оступился, а хен помогал ему… в углу, в темноте — пусть. Плевать. Чонгук готов поверить в какую угодно чушь, лишь бы Тэхен сказал, что это все не то, лишь бы он сказал… Тэхен открывает рот — взгляд на автомате выхватывает его опухшие губы, румянец на щеках, растрепавшуюся прическу — и Чонгук мысленно умоляет «пожалуйста, хоть что-нибудь», но тэхеново лицо вдруг резко исчезает за чужим плечом, обтянутым простой черной толстовкой. В голове громко щелкает. Мир, сузившийся до одного-единственного, снова расширяется — Чонгука выплевывает обратно в реальность. В липкую, мерзкую реальность, где помимо них с Тэхеном здесь, в танцклассе, присутствует еще один человек. Совершенно не нужный, мешающий. Полностью закрывший от него Тэхена, и одного этого достаточно, чтобы желать набить ему морду. В душе поднимается волна злости, искусно примешивается к затопляющему ее страху, плетет причудливый узор, пускает перед глазами алую пелену, делая мир вокруг вновь размытым и нечетким. Смешно, если подумать: Чонгук так хотел узнать, кто же это такой, играл в Шерлока Холмса, прибегал к уловкам, а теперь, когда ответ подан на блюдечке с красивой голубой каймой, ему совершенно, абсолютно и бесповоротно наплевать. Тот мешает, и это единственное, что имеет значение. В висках стучит, бьется жгучее, опасное «мое». Зубы со скрипом трутся друг о друга, под скулами ходят желваки, глаза сужаются. Мое. Чонгук преодолевает разделяющее их расстояние в два шага, не давая опомниться и среагировать. Мое. Вцепляется в чужое плечо, сминая черную ткань, намереваясь отодвинуть, убрать с дороги. Мое. Сгинь, уйди, растворись. А потом вдруг чувствует чужую горячую ладонь, накрывшую его собственную. Первый и единственный порыв — перехватить смуглое запястье, дернуть обладателя на себя — пресекается на корню; Тэхен держит поистине железной хваткой. Длинные изящные пальцы, что обычно дарят ласку и нежность, сейчас напряжены и причиняют боль, а любимые глубокие глаза, обрамленные густыми ресницами, прожигают до костей. — Что ты собрался делать, Чонгук? — Тэхен говорит спокойно, но его спокойствие истошно верещит, воет от напряжения, звенит туго натянутой титановольфрамовой струной — тонкой, но готовой разрезать на куски при любом неосторожном движении. Отрезвляет лучше любого крика. Все еще горевший в нем огонек надежды гаснет и рассыпается под ногами безжизненным углем. Чонгук беспомощно разжимает пальцы и отшатывается назад. Моргает, приходя в себя, и растерянно переводит взгляд с Тэхена на стоящего рядом мужчину и обратно. — Я… я… — он бормочет что-то невнятное, качает головой и пятится к выходу. Делает пару шагов, а после разворачивается на пятках и пулей вылетает из танцкласса, не обращая внимания на встревоженный оклик Тэхена.

***

В себя он приходит в спортзале остервенело избивающим боксерскую грушу. По правде говоря, Чонгук не помнит, как оказался здесь — все, как в тумане. Кажется, он нарезал круги по округе, внутренне воя от накрывшего его бессилия, а после ноги сами привели его в единственное место, где он мог выплеснуть все накопившиеся чувства без вреда для окружающих. Хвала богам, что в этот поздний час в спортзале почти никого нет — на дальних тренажерах занимается какой-то парень, но тот настолько погружен в себя, что ему явно плевать на все вокруг — Чонгук мог бы тут румбу станцевать, не заметил бы. Хотел бы Чонгук так же. Хотел бы он, чтобы ему тоже было плевать. Чтобы он мог, застав Тэхена с его парнем, с улыбкой извиниться и закрыть дверь с другой стороны. Хотел бы чувствовать радость за друга, облегчение от того, что тот нашел свою любовь и окончательно выкинул Чон Чонгука из головы, хотел бы не чувствовать вообще ничего. Как бы он хотел. Но он чувствует, и чувства эти далеки от радости и облегчения. Злость, страх, растерянность и огромная всепоглощающая беспомощность сливаются вместе в одну единую боль. Чонгука выворачивает наизнанку от этих чертовых чувств. Почему никто не сказал ему, что любить — так хреново? Кто вообще ее выдумал, эту сраную любовь? Кому она нахрен сдалась такая? Уж точно не ему! Кровь шумит в ушах, тело, и без того измотанное тренировками и забитым расписанием, отчаянно требует отдыха, но Чонгук не собирается останавливаться. Удар. Груша проминается под его кулаками, поскрипывает и покачивается на тросе — бездушная, совершенно не равнозначная замена, Чонгук бы предпочел избивать манекен, а еще лучше — кого-нибудь из плоти и крови. Можно было бы наплевать на имидж, на лицо и пойти и нарваться на драку, но единственный, кого ему по-настоящему хочется избить до полусмерти, отражается в зеркале, висящем на стене за спиной. Винить больше некого, и никто кроме не должен расплачиваться за его дурость и непроглядный идиотизм. Удар. Еще один. Только он, никто больше. Если бы он не струсил тогда, если бы просто дал Тэхену шанс — дал шанс им обоим… Удар. Чонгук сжимает зубы. А сейчас он торчит тут, как полный придурок, сходя с ума от боли и дикого страха. Страха, что опоздал. Что Тэхен, как и любой нормальный человек после отказа, отпустил свои чувства и пошел дальше. И что, как бы ни пытался Чонгук достучаться до него, теперь слишком поздно. Он делает шаг вперед и, обняв грушу руками, обессиленно упирается лбом в черную кожу снаряда. Пот заливает глаза, грудь тяжело вздымается, сердце заходится в бешеном ритме, а перед глазами все еще та самая картина. И пусть он не видел почти ничего — одного обрывка и того, что он слышал, вполне хватает, чтобы чертово воображение услужливо дорисовало остальное в подробностях. Чонгук смаргивает. Нет, он не станет представлять. Только не чужие руки, скользящие по тэхенову телу, только не чужие губы, ласкающие его, только не тэхеновы негромкие стоны (о, Чонгук отлично помнит их) — нет. Просто нет. Руки безвольно падают вдоль тела, Чонгук медленно оседает на пол. Пот начинает струиться даже из глаз. Вот же ж… Чонгук с силой вытирает его тыльной стороной запястья, а после громко шмыгает и… перестает притворяться.