Flower Boy Bromance

Тэхен упирается ладонью ему в грудь, приподнимаясь. — Серьезен? — переспрашивает он. Смотрит глубоко, в самую душу, и его взгляд настолько непроницаем, что Чонгук ничего не может в нем прочесть. Может быть, Тэхен уже мысленно вмазал ему и кастрировал бензопилой; может, призывает сейчас лунных кроликов, чтобы те покарали нерадивого тонсена анально; а может — Чонгук боится об этом думать — хочет выдохнуть тихое «я тоже», но пока не решается. Чонгук не может прочесть ничего, и это сводит его с ума. Он думал: станет легче, что тяжелая ноша невысказанного упадет с его плеч, как только он произнесет те самые три слова, — но… В его внутренней Вселенной на одного ожидание растягивается на долгие томительные часы. Он может лишь покорно лежать пластом, теряясь в чужом темном взгляде, и чувствует себя абсолютно беспомощным. Зависимым, как никогда. — Да. Я серьезен, хен, — Чонгук непослушной рукой отводит с тэхенова лица темную челку. — Я люблю тебя. Очень сильно. Тэхен молчит, взгляд становится цепким, испытующим. Чонгук тянется вперед и касается губами его щеки — так нежно, как только может. — Ты не представляешь насколько. — Не представляю, — соглашается полувздохом. Чонгук обреченно усмехается — что ж, он и не ждал, что будет легко. Что вообще — будет. — Не веришь, да? — Не верю, — Тэхен вздыхает и собирается отстраниться, но Чонгук не дает, привлекая к себе. — Я понимаю, — шепчет он, — я все понимаю. Я полный придурок, Тэ, реально, тупой безголовый мудак, и я знаю, что потерял все права еще тогда, когда спасовал перед твоей смелостью и отказался от тебя, — он сглатывает, — от нас. Но я… — Почему сейчас? — прерывает его Тэхен. — Что? — Чонгук растерянно хлопает ресницами, глядя, как тот поджимает губы. — Отвечай, Чонгук. Почему именно сейчас? — Я не пони… — Все ты понимаешь, блядь! Почему ты решил признаться именно сейчас, когда я, наконец, счастлив с другим?! — Тэхен повышает голос, и тот звенит от напряжения, от тихой злости, смешанной с глухой застарелой болью. Он резко отстраняется и садится Чонгуку на ребра, беря в захват крепких смуглых бедер; от недавних расслабленности и неги не остается и следа — Тэхен весь сейчас похож на натянутую тетиву, что вот-вот выпустит стрелу прямо Чонгуку в сердце. Насмерть. — Тэхен… — Какие моральные принципы не давали тебе сделать это раньше? — Слушай, Тэ, тогда… — Я не говорю про «тогда». Хотя бы полгода назад. Ладно, не знаю, три месяца назад? Два? Месяц? — Тэ… — Или дай угадаю: ты узнал, что я по-настоящему заинтересовался кем-то, и это вдарило тебе по яйцам, так? Ну, конечно, иначе с чего бы в тебе проснулся такой нездоровый интерес ко мне, — он остервенело ерошит волосы. — Черт, как я сразу не понял, к чему были все те дурацкие вопросы. Уж было думал, что тебе действительно стало не насрать на меня и мою жизнь. — Мне не насрать, хен. — Не делай из меня дурака, Чонгук. Тебе было наплевать, пока я не заводил серьезных отношений, но как только ты почуял, что я больше не прыгаю вокруг тебя, как дрессированный пудель, у тебя стало подгорать. Любовь — серьезно? — он насмешливо вздергивает бровь. — Ты реально думаешь, что я поверю в эту хуйню? Тэхен сдавливает его бока сильнее, и Чонгук абсолютно не сопротивляется, позволяя убивать себя острым взглядом и едкими словами. Шестеренки в его голове замедляются, выхватывая отдельные куски: «я счастлив с другим», «по-настоящему заинтересовался», «серьезных отношений», — словно где-то внутри установлен фильтр, пропускающий их внутрь и позволяющий вонзаться один за другим в и без того кровоточащее сердце. Он знал, что будет трудно, знал, что Тэхен не поверит ему сразу, знал, готовился даже — хах! К такому не подготовишься. Чонгуку больно, и каждое новое слово ранит сильнее предыдущего. А все потому, что Тэхен прав. Он и правда не задумывался о чувствах, пока все было ровно и привычно, пока сердце Тэхена оставалось свободным — занято им, Чон Чонгуком, так он думал все это время. А когда «подгорело», когда понял, что Тэхен ускользает — уже ускользнул — всполошился. Вот только Тэхен никуда не ускользал, на самом-то деле. Он всегда был рядом, прямо перед Чонгуком, просто тот ни разу не дал себе труд поднять руки, чтобы его удержать. А теперь… — Ты прав, — признает он вслух, но едва Тэхен кривит губы в самодовольной усмешке «я же говорил», поспешно добавляет: — Частично. — Что еще за «частично»? Чонгук набирает в грудь побольше воздуха. — Ты прав, Тэ, и в том, что я бесчувственный мудак, и в том, что спохватился, только когда почуял реальную… угрозу? Хах, не знаю, как назвать — пусть будет так. Когда почувствовал, что теряю тебя по-настоящему. Что уже потерял тебя. Чонгук приподнимается на кровати, а после и вовсе садится; Тэхен позволяет, перестав прижимать к матрацу, и замирает в ожидании. Чонгук кладет ладони на его бедра и, чуть надавив, заставляет опуститься вниз — старым, почти забытым жестом — гладит горячую кожу под задравшейся тканью домашних шорт и собирается с мыслями. Исповедаться тяжело, непривычно, особенно тому, кто стал причиной твоего греха. Но нужно — им обоим. — Ты просишь не делать из тебя дурака, но и из меня его тоже не делай. Ты правда думаешь, что я настолько эгоистичен и слеп, что не могу отличить одно от другого? Черт подери, ты и понятия не имеешь, сколько я передумал за эти дни! Сомневался, анализировал, пытался разложить все по полкам… сколько сопротивлялся. Убеждал себя, что мне только кажется, что это мое эго душит меня. Думаешь, мне не хотелось, чтобы все было так, как ты описал? — он неосознанно сжимает ладони. В горле стоит ком, и слова приходится давить из себя силком. Чонгук наклоняется, соприкасаясь с Тэхеном лбами, и прикрывает глаза. — Хотелось. Мне очень хотелось, Тэ. Я был бы счастлив, если бы так все и оказалось — я бы смог это принять, поверь. Позлился бы, но принял и порадовался за тебя. Но… больше сопротивляться я не могу. Не могу. Тэхен молчит, только дышит неглубоко и как-то сорванно, и Чонгук боится поднимать на него взгляд. А потом чувствует руку в своих волосах — нежную и мягкую, совсем как раньше. — Ты все такой же эгоистичный ребенок, Чонгуки, — в низком голосе слышится снисходительная улыбка, и Чонгук вскидывает голову: — Я не… — Тшш… — Тэхен прикладывает палец к его губам и качает головой. — Ты вывалил на меня все это и просто скинул с себя ответственность — «я молодец, я признался», так? А мне что прикажешь делать? — он говорит мягко, негромко, но отчего-то от этого полушепота становится хуже во сто крат. — Но ты веришь мне, Тэ? — взгляд глаза в глаза, и снова непроглядная бездна напротив. — Веришь? — Я не знаю. Но даже… — он закусывает губу, — даже если бы поверил, то что это меняет? Ты ведь ни разу не спросил о моих чувствах к тебе. Или для тебя они не имеют никакого значения? Думаешь, я проникнусь твоей искренностью, брошусь к тебе на шею, и у нас все будет хорошо? — А у нас может все быть хорошо? Тэ? — Может. У тебя. И у меня. Не у нас. — Хен… — с отчаянием. Тэхен перебирает его волосы, мягко поглаживает щеку, очерчивает скулы, глядя с какой-то вселенской печалью и тоской: — Я перерос тебя, Чонгуки, понимаешь? — он вздыхает и недолго молчит, будто бы подбирая слова. — Знаешь, когда ты отказал мне, я долго думал. Очень долго. — И… — И пришел к выводу, что мы с тобой не подходим друг другу. Никакого криминала, просто так случается, это… — Что значит не подходим? — перебивает его Чонгук. — Тэ, да у нас куча общего! Нам нравятся одни и те же вещи, фильмы, музыка, игры, у нас схожие привычки, мы одинаково смотрим на мир, мы подходим друг другу, как никто! — Не пойми неправильно, Чонгуки, с тобой классно дурачиться, играть в «Overwatch» по ночам, смотреть фильмы и получать нагоняи от хенов, нам круто вместе, но не как возлюбленным. Мои чувства к тебе — пройденный этап, я больше не вижу в тебе потенциального партнера. Не вижу мужчину, — Тэхен отводит взгляд и издает нервный смешок. — Черт, да ты вообще можешь представить нас любовниками? Я лично — нет. Уверен, что ты тоже не… ты что делаешь?! — он крупно вздрагивает, когда Чонгук перемещает руки с его бедер на ягодицы и сжимает те в ладонях. — Ты, блядь, реально спрашиваешь меня об этом? Я тебе только что в любви признался! Как думаешь: могу я представить нас любовниками или нет? — Убери руки, Чонгук. — Или что? Оторвешь их? — он подтягивает Тэхена ближе и шипит ему прямо в губы. — Оторву, обещаю. — Тогда начинай поскорее, потому что мне чертовски хочется показать тебе, как именно я нас представляю и в каких позах. Тэхен подрывается с его колен, но Чонгук держит мертвой хваткой. — Чонгук, это уже не смешно. — Похоже, что я смеюсь? — Чонгук подается вперед и ведет носом по тэхеновой шее, жадно вдыхая аромат теплой кожи и цитрусового геля для душа. — Мы же взрослые люди, хен, взрослые вопросы решаем, тут не до шуток. — Мальчишка! — шипит Тэхен, пытаясь отстранить его, но Чонгук молниеносно перехватывает его запястья и подминает под себя, прижимая к кровати всем весом. — Не больше, чем ты, — четко говорит он, глядя на распластавшегося под ним Тэхена. — Значит, не видишь во мне мужчину, хен? — Ты можешь спросить еще хоть сотню раз, мой ответ будет прежним. Нет, не вижу. — Значит, чувства ко мне — пройденный этап? — Да. — Хорошо, — Чонгук кивает сам себе, — хорошо. Я понял тебя, хен. Правда, понял. Ты не видишь во мне опору, того, на кого можно положиться, я прав? И я подумаю, что можно с этим сделать. Но знаешь, я понял кое-что еще. — Да неужели? Чонгук приближается к его лицу, почти соприкасаясь с Тэхеном носами. — Тебе не все равно, — выдыхает он, — иначе ты послал бы меня с полпинка, — и позволяет себе улыбнуться. — Ты мой тонсен, Чонгук, неужели ты думаешь, что я мог бы… Чонгук перехватывает запястья Тэхена одной рукой, а второй накрывает его пах, прерывая бессмысленный поток слов. — А еще у тебя стоит. И, оттянув тэхеновы шорты, резко соскальзывает вниз.