Flower Boy Bromance

— Ты что заду… — Тэхен осекается и беспомощно хватает ртом воздух, когда Чонгук касается его живота аккурат над кромкой домашних клетчатых шорт. Целует аккуратно, лижет на пробу и едва подавляет в себе желание застонать — кожа под его губами горячая и очень нежная, а ее аромат натурально сводит с ума. Желание доказать, переубедить мешается с дикими «хочу», «мое» и странным нездоровым азартом. Собственное возбуждение накрывает волной, Чонгук едва ли контролирует себя — кажется, именно это называют «дорвался»? — выцеловывает неведомые узоры, ласкает языком, покусывает, поднимаясь то выше к груди, то дразняще опускаясь к самой резинке выглядывающего из-под шорт нижнего белья. Гладит большим пальцем выпирающую тазовую косточку, свободной рукой лаская чужое возбуждение, что обжигает ладонь даже через два тонких слоя ткани. Тэхен то цепляется пальцами в плечи, то оттягивает за волосы в попытке отстранить — почти получается, но на стороне Чонгука упорство и безумная жажда — и крупно дрожит, бьется в чонгуковых руках, прося остановиться. Чонгук останавливаться не планирует — член под пальцами окончательно твердеет, и он уверен, что если просунет руку под тэхеновы шорты, то обнаружит на его белье влажное пятно. Тэхену нравится то, что он с ним делает. Он хочет его. Все еще. До сих пор. Это ли не лучшее доказательство, что Чонгук все делает правильно? Он жарко дышит, оставляя на чужой коже влажную пленку, и соскальзывает ниже, прижимаясь губами к обтянутому тканью бугорку. Тэхен вздрагивает и что-то заполошно шепчет, Чонгук вскидывает на него торжествующий взгляд и… …замирает. В тэхеновом лице ни капли удовольствия или страсти. Его грудь тяжело вздымается, волосы в беспорядке, и губы все еще двигаются, но Чонгук не слышит, не может разобрать ни слова. Он проваливается в чужой карамельный взгляд, на дне которого плещется похоть — не нужная, нежеланная — и теплая карамель заполнена стыдом и отвращением. Чонгуку кажется, что его только что проткнули ржавым штырем и несколько раз провернули. И он боится, что отвращение в глазах Тэхена не к нему — к себе. Какой же он дурак, Господи. Какой же… Почувствовал себя оскорбленным и снова — в который чертов раз! — повел себя, как гребаный эгоист! Начитался какого-то бреда экзальтированных девочек про то, что «нет» значит «да» и «твое тело честнее тебя», вывалил на Тэхена свои треклятые чувства и решил, что ему все можно. К горлу подкатывает тошнота. — Тэ, я… Чонгук отшатывается назад, переставая удерживать Тэхена, и вскакивает со смятой постели. — Я… — склизкий ком в глотке мешает говорить, а от осознания, что он чуть было не натворил, грудную клетку сдавливает так, что дышать становится невозможно. Чонгук хватает воздух ртом, как выброшенная на берег рыбина, и смотрит, смотрит, смотрит. Вглядывается в знакомые черты, будто пытаясь насмотреться впрок — кто знает, когда он вновь сможет посмотреть Тэхену в глаза. И сможет ли вообще. — Прости меня, — выталкивает он из себя наконец. Взгляд задерживается на искусанных полных губах, прилипших ко лбу влажных прядках волос, задранной футболке, все еще натянутой в паху ткани шорт — Чонгук завороженно подается вперед, но тут же отступает снова, со всей дури прикусывая изнутри щеку. — Прости, прости, прости. Прости. Он пятится к выходу, не отрывая взгляда от замершего на постели Тэхена, выпаливает: — Оставайся, сколько нужно, тут тебя никто не потревожит, — и выскакивает за дверь. Чонгук проносится по коридору мимо Джина, неаккуратно задев того плечом и получив возмущенный окрик, но ему все равно. Он впихивает ноги в ботинки, хватает с крючка куртку, ключи, и, не завязав шнурков, вылетает из общежития. Морозный ночной воздух обжигает легкие, проникает под куртку, но трясет Чонгука вовсе не от холода. В голове одна сплошная каша, мысли сплелись в один большой липкий ком, и лишь одна стучит в висках: он все испортил. Он снова все испортил. И теперь, похоже, навсегда. Чонгук складывается пополам от бессилия и злости на себя и кричит в пустоту.