Закрой свой рот!

Колин сидел на заднем сидении корпоративной машины, которая уносила его по зеленым улочкам мимо респектабельных (и не очень) домиков на окраине Лондона прямиком в Ливсден, где и располагались некоторые съемочные павильоны огромной кинокорпорации. Он тупо пялился на экран смартфона, просто пролистывая туда-сюда прошедшие и предстоящие события в календаре. Многое уже было сделано: отвезти детей и няню к родителям в родную Ирландию, забрать костюм из химчистки, договориться с агентом о состыковке весеннего графика, позвонить Сэму (у них с Бетти в последнее время была довольно напряженная ситуация в семейных отношениях, и бедолага начал пить чуть больше, чем следовало, а Колин как никто другой прекрасно знал последствия), выучить реплики из диалога к сцене 25, часть три. К моменту поездки из аэропорта Хитроу Фаррелл уже выучил всю сцену, хотя и совсем не был уверен, что она войдет в окончательный смонтированный вариант фильма. Но даже если и не был уверен, он всегда совершенно честно выполнял «домашнее задание», не задавая лишних вопросов, тем более, когда дело касалось работы с таким гигантом, как Warner Bros. Колин не любил летать. Да что там, не любил, — просто ненавидел: болели уши и голова, мутило, а главное — постоянный страх сковывал конечности и заставлял напрягаться челюсти так, что бегали желваки. Колин ненавидел летать, но очень любил свою работу. Настолько сильно он был погружен в процесс съемок — не важно, дорогущий ли это масштабный проект вроде «Александра» или просто небольшой арт-проект, рассчитанный на камерную аудиторию — Колин всегда выкладывался на полную, всегда погружался с головой с самого начала и до последнего дня постпродакшна. Любая деятельность, любой проект наполнял актера какой-то жизненной осмысленностью, при этом всегда привнося состояние почти влюбленности, как и сейчас, собственно. Он болел своей работой, буквально «горел» так, что разлука с сыновьями не давила на него мертвецким грузом, а просто позволяла по-доброму скучать. Благо, Скайп и ежедневные звонки позволяли условно сократить расстояние между ним и его семьей, а «чудо-менеджер» подстраивал график так, что большую часть года Колин все же проводил с ними. Фаррелл был хорошим отцом, хоть и не был до конца уверен в том, как конкретно им быть. Колин был хорошим человеком, во всяком случае, он очень старался. — Здесь была молочная ферма, мистер Фаррелл, - внезапно вклинился в поток мыслей голос водителя. — Тут много людей работало, но лондонские богачи решили, что это место очень хорошо подходит для их дач, — Колин уже, кажется, немного отвык от старого-доброго кокни. — Но не понравилось им, видите ли, дерьмом тут коровьим воняло! Такое место погубили, стоит теперь все пустое. — О, вот как… — задумчиво протянул в ответ Колин. Он еще какое-то время поглядывал в окно, думая о предстоящей работе, а не о сомнительных достопримечательностях пригорода Лондона, лишь краем уха улавливая почти бессвязный рассказ водителя. Колин следил за его пухловатыми пальцами, указывающими в левое окно, и подмечал необычные движения. Профессиональная привычка, которая давно уже въелась в само актерское естество, — запоминать самые яркие мелочи, хранить и копить их, чтобы в нужный момент достать и добавить выдуманному персонажу хоть часть чего-то правдоподобного. Все эти вещи не принадлежали Колину, но он умело ими пользовался. — Спасибо! — он протянул открытую ладонь разговорчивому, добродушному водителю, перехватывая свободной рукой свою сумку из его рук. — Вам спасибо, мистер Фаррелл! — смутился тот, — Я все Ваши фильмы смотрел… А можно? — Фото? Конечно, без проблем, — привычно ответил Колин, приобнимая за плечо делающего селфи поклонника. Действительно привычно. Он давным-давно привык быть милым со всеми каждую секунду своей жизни, ведь большинство из них были тоже милы с Колином, смущаясь, но все же окликая и дергая его, выпрашивая автограф или совместное фото. Все они были такими же обычными людьми, как и сам Фаррелл, и никто из них не был виноват в том, что некоторые получают столько денег и внимания за работу, которую они просто любят. Это лишь везение, думает Колин. Он давно знает, что цена известности равна нулю, если не считать назойливых папарацци и тот факт, что каждый твой промах, даже самый маленький, в СМИ раздувается до размеров слона. Колин давно считает внушительные гонорары компенсацией за отсутствие личной жизни, а не платой за талант и работу. Именно с такими мыслями и в спокойно-приподнятом настроении мистер Колин Фаррелл шел по узкому коридору на втором этаже здания, к которому подвез его болтливый водитель. Здесь и должно было проходить обсуждение второй части съемочного процесса. Колин давно уже философски относился к этой важной, но рутинной части своей работы, стараясь найти что-то хорошее и в этом. И хороших вещей было две: во-первых, так можно обсудить не только особенности и тонкости своего персонажа, но и посмотреть, как персонаж по задумке режиссера и сценаристов должен взаимодействовать с другими; а во-вторых, именно эти другие персонажи. Их ведь кто-то играет, и с этими кем-то придется месяцами существовать совместно и, желательно, ладить. На первом таком обсуждении перед съемками в Ливерпуле Колин уже познакомился с частью актеров, в том числе с Эдди, Кармен и Кэтрин. Съемки выдались интересными и увлекательными: грандиозная и временами тяжелая работа по 12-20 часов в день, с дорогим оборудованием, массовкой и невероятной съемочной группой. Да и актеры сплошь профессионалы, а у Колина хватало опыта для того, чтобы понять, насколько талант и профессионализм партнеров облегчает и собственную актерскую задачу. Чего один оскароносный Редмэйн стоил. Жаль, что графики на эту часть съемок у них не совпадали: Эдди остался на студии в Ливерпуле, работая с озвучкой, а Колина и большую часть каста после недельного перерыва отправили в Ливсден. Первое, что увидел Колин, входя в аудиторию 402, — это большое количество белых столов, расположенных, в основном, полукругом. Их было слишком много, гораздо больше, чем людей в комнате. Все присутствующие либо уже сидели за столом, либо ютились на маленьких диванчиках у стены. Колин, широко улыбаясь, поздоровался со всеми в комнате, пожал руку режиссеру, помощнику и сценаристам и направился к ближайшему к ним месту, ставя дорожную сумку на соседний стул. Помощник режиссера поинтересовалась, хорошо ли прошла дорога, и предложила чай или кофе. Колин хотел было ответить и спокойно сесть на свой стул, как его сумка с грохотом рухнула на пол. — Извините, — со смешком проговорил Фаррелл, уже не удивляясь своей неловкости, и тихонько добавил помощнице: — Чай, пожалуйста. Спасибо. Именно в этот момент, когда все обернулись на грохот, Колин заметил паренька необычной, почти индейской внешности, с длинными, слегка вьющимися волосами, спадающими почти на лицо юноши. Он показался Фарреллу смутно знакомым и незнакомым одновременно. Наверное, из массовки или типа того. Слишком выразительная внешность для внештатного статиста, и парень, очевидно, все про себя прекрасно знал, раз нацепил столь аляповатую желтую рубашку. Этот юноша выглядел странно. Возможно, в этом виноват его взгляд — темный, выразительный, — его он не отвел даже тогда, когда все перестали смотреть на Колина из-за упавшей сумки. Он сидел на диване у стены в компании тихонько шушукающихся девчонок. Еще бы. На вид ему лет 19-20. Точно из массовки. «Возможно, если бы он стригся чуть короче, можно бы было разглядеть весь потенциал необычной, но симпатичной мордашки», — подумал Колин, но не сказал этого вслух, отводя взгляд первым и явно пропуская реплику режиссера мимо ушей. Если бы Фаррелл не боялся так летать и, соответственно, не устал так сильно от перелета и дороги в Ливсден, если бы у него был секс, а не регулярная дрочка почти целый год, если бы дети не забирали все его силы, внимание и любовь последние лет семь, если бы этот парень не пялился на него так тупо и пристально и если бы в этот день Колин был чуть внимательнее, то явно услышал бы, как Дэвид — режиссер — позвал парня по имени и попросил уже, наконец, сесть за стол к главным актерам для обсуждения сценария. Но Колин не слышал. Он только смотрел, как бесстрастное, почти хмурое выражение на лице парня в считанные секунды сменилось практически детской безбрежной радостью. Он то кивал, то что-то говорил с сильным американским акцентом, довольно недвусмысленно растягивая гласные. «Гей!» — про себя подумал Фаррелл, но вслух с губ лишь сорвалось: — Мать твою за ногу!