В этот раз (Time around)

Глава 2. Сумерки.

- Уже недалеко, - сказал мужчина – он шел чуть впереди и первым начал спускаться к подножию холма, неловко прихрамывая. Из-за больной ноги он не мог идти прямо, и потому сначала делал шаг в сторону больной ногой, и только потом – вперед, здоровой. Эмма же задержалась на вершине, глядя на деревню внизу. В угасающем свете горизонт выглядел ещё более жутко, чем раньше – кровавое зарево пятнало небо, смешиваясь с закатом. Из печных труб лениво поднимались струйки дыма. Дома были не похожи друг на друга – некоторые сделаны из камня и напоминали настоящие дома, другие деревянные, маленькие и их Эмма назвала бы скорее хижинами или лачугами. Низкие крыши укрыты были соломой и травами – они тихо шуршали и слегка колебались на ветру. Смотрела она долго – спутник её успел уже уковылять довольно далеко, почти к самому подножию – и, поняв это, она вздрогнула, заспешила следом. Босые ноги, непривычные и нежные, отзывались болью на каждый прутик и камушек. К счастью, теперь она хотя бы не была голой – мужчина дал ей свою тунику, сделанную, кажется, из той же мешковины, что и плащ. Туника оказалась Эмме по колено, руки остались голыми по локоть, но это было куда лучше, чем ничего. К тому же он помог ей закрепить плащ правильно, так, чтобы тот укрыл плечи, создавая иллюзию, что она скорее одета, чем раздета. Впрочем, от холодного ветра это почти не помогло, и Эмма начинала мерзнуть. Сам же мужчина остался только в тонкой льняной рубахе и штанах и, уж наверняка, ему должно было быть куда холоднее. Он не жаловался. Эмма сумела догнать его только у подножия – он ждал её, опершись на свою палку. Коротко кивнул в сторону, на каменное приземистое здание, стоящее на отшибе: - Мой дом, - и снова заспешил вперед, опустив голову и потупившись. Люди, встречавшиеся им, были одеты в такую же изношенную, простую одежду. Некоторые разговаривали, где-то плакал ребенок, а где-то пела женщина – её мягкий голос плыл в вечернем воздухе. Эмма чувствовала запах готовящегося мяса и чего-то, что пахло как домашний скот – впрочем, никаких животных видно не было. Или она просто не могла разглядеть их в сумерках. Никто не обращал никакого внимания на её спутника, хромающего в свой далекий дом, и она поспешила за ним, надеясь так же остаться незамеченной. Двери в лачуге не было – её заменял гибкий занавес из сшитых вместе кож. Отведя его в сторону, Эмма моргнула, позволяя глазам привыкнуть к сумраку, и только потом вошла. Кожи колыхнулись за её спиной, смыкаясь с тихим шорохом. Мужчина уже склонился к очагу – огромный, тот занимал почти всю дальнюю от двери стену – ударил двумя кусочками камня – кремний, вспомнилось Эмме, эта штука - кремень – высекая искру, и долго шевелил разгорающиеся дрова острой палочкой, пока над ними не заплясало приятное теплое пламя. По стенам разбежались рыжие отблески, резче очертились черные тени, и, наконец, он обернулся к ней. Тяжело оперся на свою палку. - Там, в сундуке, есть немного одежды, - сказал он, кивнув в тени у одной из стен. – Вы могли бы найти там что-нибудь подходящее… - Спасибо, - откликнулась она. У стены обнаружился большой деревянный сундук, на крышке которого расставлены были корзины с клубками ниток, пряжей и шерстью. Пришлось аккуратно снять их, чтобы заглянуть внутрь. Связки грубой ткани, немного глиняной посуды, пара ботинок, сделанных, казалось, из все той же ткани. В одном углу Эмма нашла изящную вещицу из бледно-розового красивого фарфора, аккуратно обернутую в отрез меха. В другом – несколько туник разных размеров и длинную сорочку, которая выглядела так, словно была сделана на женщину. Оглянувшись через плечо, она задержала взгляд на хозяине дома – тот сидел спиной к ней на грубо сколоченном табурете, помешивая что-то в горшке, который выглядел больше похожим на котел ведьмы, чем на что-то, имеющее отношение к кулинарии. Пару минут она наблюдала за его работой – как движется рука, как тихо постукивает о стенки горшка деревянная ложка, как он то и дело тянется за чем-нибудь на пол, к целому складу приправ и трав, которые ему было легко достать, потому что для этого не приходилось вставать – отвернулась. Осторожно стянула плащ, а за ним и тунику, натянула сорочку – та оказалось довольно удобной, разве что слегка короткой – из-под подола выглядывали лодыжки. Эмма задумалась, будет ли это здесь проблемой – про средние века она знала исчезающе мало, но твердо помнила, что чем закрытей одежда, тем лучше – нашарила в сундуке самую длинную из туник. Получилось вполне по-средневековому, подпоясалась она одним из отрезов ткани, а ботинки вытащила и поставила на пол, но обуваться не стала. Вместо этого снова обернулась – мужчина всё так же сидел на своей табуретке, только горшок переставил прямо в огонь, и теперь наблюдал. Лицо у него было лишено всякого выражения, глаза смотрели в мерцающее пляшущее пламя так, словно и не видели его. Рот был слегка приоткрыт, и брови напряженно сведены к переносице. Со стороны это походило на транс, и Эмма шагнула к нему, встала так, чтобы оказаться в поле зрения, частично загородив очаг. Мужчина вздрогнул, почти подпрыгнул. Нерешительно улыбнулся, словно давая понять, что всё в порядке. Мысли, занимавшие его, явно были не слишком радужными и к людям в своем жилище он не привык. - Ну как? – спросила Эмма, разводя руки, позволяя рассмотреть себя. – Неплохо? - Замечательно, - голос его дрогнул. Он прикусил губу, и потянулся к травам, которыми пользовался до этого, и которые ещё не успел собрать. - Вы живете здесь один? – спросила она, и села напротив, спиной к очагу. Подтянула колени к подбородку, наблюдая за его работой. - Остался один, - ответил он тихо. Эмма скосила глаза на собственную тунику, гадая, будет ли вопрос уместен, или лучше промолчать. Нет, зная себя, она ни мгновения не сомневалась – к какому бы умозаключению она не пришла, вопрос она всё равно задаст – но всё-таки задумалась, как делала это всегда. - Это – моей матери, - пояснил он, всё так же глядя в огонь. Наверное, не нужно было ловить её взгляд, чтобы понять, что вертится у неё на языке. – Её больше нет. Её, отца, сестер, братьев. Никого нет. - Мне жаль. - Ну, - пожал он плечами, впервые напомнив того человека, которого она знала в Сторибруке. – Так бывает. Разговор зашел в тупик, и Эмма решила оглядеться. Комнатку освещал только свет очага. Кровать притулилась поближе к огню, под низким карнизом крыши, которая здесь опускалась почти к самой земле, вторая, поменьше, заваленная шерстью и пряжей – напротив. Ещё – большая прялка, окруженная всё теми же корзинами с шерстью. Единственное окошко расположено было так, чтобы свет падал именно на неё, но сейчас была уже почти ночь, и за стеклом была только темнота. Мужчина шевельнулся, потянулся к своей палке. Поймав удивленный взгляд, пояснил с усилием: - Я только пойду, принесу ещё немного воды. Ужин скоро будет готов. Разумеется, врожденное – а может быть, и приобретенное, кто знает – благородство не позволило Эмме среагировать по-другому. Она легко поднялась, махнула рукой – сиди и не вставай, несчастный: - Лучше я схожу. Я успела заметить колодец. - Я не стал бы… - начал было он, но Эмма не была бы Эммой, если бы позволила ему закончить: - Это всего лишь немного воды, правильно? Я уверена, я справлюсь. Он снова тяжело опустился на табурет, уступая: - Если вам не сложно. Ведро вон там, - и он указал на деревянное ведро, стоящее тут же. Эмма тотчас подхватила его, в два шага пересекла комнатушку. Поднырнула под кожами. Ночь пала на неё темнотой, оглушила и ослепила, и несколько мгновений потребовалось на то, чтобы сориентироваться. Сообразить, где центр деревни. Там пара мерцающих факелов освещала низкий каменный колодец и, привыкнув к неверным сумеркам, Эмма двинулась к нему. Там уже расположились две женщины – одна сидела на краю колодца, давая отдых ногам после трудного дня, вторая ворочала тяжелый ворот, вытягивая наверх ведро. Это было очень удачно – сама Эмма вряд ли разобралась бы с устройством, а так у неё была возможность понаблюдать, прежде чем начинать мучиться. Впрочем, заметив её, женщина, вращавшая ворот, остановилась – ей явно было любопытно, да и вторая глянула заинтересованно. Эмма отметила – обе были одеты примерно так же, как и она, так что ей стало спокойнее. По крайней мере, одеждой она не выделялась. - Привет, - сказала она, чтобы как-то начать разговор. Под их взглядами да ещё в полном молчании было неуютно. - Вы только что вышли от прядильщика, так? – спросила та, что сидела. Она казалась удивленной, и Эмма мысленно прокляла себя за то, что не придумала какую-нибудь правдоподобную ложь сразу. Вряд ли здесь особенно симпатизируют блаженным дурочкам, рассказывающим о других мирах. Да и женщинам, у которых какие-то проблемы в лесу – тоже вряд ли… - Да, м-м-м… Мы встретились в лесу, - сказала она, как могла, нейтрально. - Мне нужна была помощь, а он предложил мне переночевать. Женщины переглянулись. Хихикнули недружелюбно. Эмма почувствовала себя совсем некомфортно и повыше подняла ведро: - Могу я набрать немного воды? Всё ещё хихикая, женщины отошли. Та из них, что вытягивала ведро, теперь несла его, полное, без малейшего усилия. Эмма едва удержалась от раздраженного взгляда. В конце концов, у неё были более важные проблемы, да и осознание, что ей здесь как-то выживать, удерживало от того, чтобы заводить врагов вот так сразу. Обвязав ведро веревкой, она спустила его в колодец. Почувствовав, как оно налилось тяжестью, потянула обратно. Это оказалось неожиданно тяжело – тяжелее, чем она думала – и вскоре плечи у неё уже горели от непривычного усилия. Однако ведро она всё-таки вытянула. Отвязала веревку. Когда она обернулась, женщина – та, которая вращала ворот – всё ещё оставалась неподалеку. Подруга её уже куда-то ушла, и Эмма посмотрела на неё с любопытством, когда проходила мимо. - Будет лучше, если вас не будут видеть с тем человеком, - сказала женщина ей вслед неожиданно резко – словно сама удивлялась, что говорит такое. Эмма обернулась на неё через плечо, стараясь не пролить воду: - Да? И почему же? Женщина прикусила губу и потупилась, перехватывая ведро обеими руками: - Его не слишком-то любят здесь. - Это неудивительно, - ответила ей Эмма, думая о мистере Голде. Когда он шел по Сторибруку, люди избегали его пристального взгляда и старались убраться с пути. - Он не плохой человек, - женщина всё ещё выглядела так, словно сама не была уверена, стоило ли вообще начинать этот разговор. – Просто… Его не любят. - Да. Вы уже говорили. Она кивнула и отвернулась, явно решив, что сказанного достаточно. - Будьте осторожны с ним, - сказала она в последний раз, и заспешила прочь от света факелов, в тень. Тряхнув головой, Эмма потащилась обратно к каменной лачуге на окраине, медленно, чтобы не расплескивать воду и хоть что-то донести. Впрочем, через край все равно плескало, не смотря на все её усилия, и удержание баланса оказалось делом тяжелым и хитрым. Конечно, она не могла не думать о человеке, который даже ходил, тяжело опираясь на палку. Понять, как у него получается таскать такое ведро, не выходило совершенно. Когда она снова поднырнула под кожи – ведро в её руках качнулось, возмущенное таким обращением – он всё так же сидел у огня, сосредоточившись на том, чтобы разлить бульон по двум чашкам. Горшок из пламени он уже вынул, чтобы сидеть поближе к очагу, и, услышав шорох, поднял на неё глаза. Взгляд у него был немного удивленный – такой, словно он почти и не ждал, что она вернется. - Я принесла воду, - сказала Эмма, ставя ведро на утоптанный глиняный пол. - Я вижу, - откликнулся он – голос был почти шепотом и никакого сарказма, которого, казалось, можно было ожидать от такой фразы, в нем не слышалось. – Давайте, сядьте и поешьте. Она вернулась к своему месту у очага, снова устроилась на полу. После прохлады ночи тепло от огня было приятно, и чашку, которую он предложил, Эмма приняла безропотно. Впрочем, понаблюдав мгновенье, она сморщила нос – он ел руками. Тут же в голову ей пришла ещё одна неприятная мысль – она не видела, чтобы он мыл руки перед тем, как взяться за готовку. Правда, стоило ей взглянуть в собственную чашку, как живот громко заурчал, решая за неё. Пришлось опустить пальцы в густой бульон – там плавали кусочки картошки и чего-то, похожего на вяленое мясо – отражая движения хозяина дома, сложить ладонь горстью. Зачерпнуть и поднести немного похлебки ко рту. Она даже удивилась – так это было хорошо. Обилие приправ и их сочетание даже позволяли забыть о том, что по факту похлебка была всего лишь животным жиром и водой с добавлениями картофеля. Эмма и сама не думала, что настолько голодна. С содержимым своей чашки она покончила в мгновение ока. Мужчина улыбнулся ей почти снисходительно. Молча взял чашку и долил ещё порцию из всё ещё теплого горшка. Наверное, стоило отказаться – Эмма подумала об этом мимолетно, в конце концов, она видела, что он беден – но сил не было. Всё, на что её это хватило – на то, чтобы принять добавку с благодарностью, и теперь есть уже куда медленнее. Он скрестил руки на груди, наблюдая за ней. Закончив, Эмма начисто облизала пальцы – гулять так гулять, подумалось ей почти весело – а он резко опустил взгляд, когда глаза их встретились. - Это было вкусно, - сказала она и потянулась набрать в чашку воды – ведро она поставила тут же, дотянуться было легко. После густо приправленной похлебки хотелось пить. - Спасибо, - отозвался он, и повторил её движение. Правда, не закончил – так и замер, держа чашку над водой, глядя, как колеблется отражение в водной глади. На мгновение в глазах у него мелькнуло то же отсутствующее выражение, какое было в них, глядящих на огонь. …Эмма и сама не знала, что её дернуло начать. Наверное, яростное нежелание остаться в этом мире и провести всю свою жизнь безвестной крестьянкой. В конце концов, она совсем не жаждала оказаться лишенной электричества, горячей воды и интернета – всех тех благ, которые предоставляла цивилизация и к которым она за почти тридцать лет жизни успела привязаться. - Слушайте, это может показаться сумасшедшим… - начала она, обнимая ладонями собственную чашку. Так почему-то казалось спокойнее. Хозяин дома поднял на неё глаза – взгляд его выражал вежливый интерес. - Что если я скажу вам… - Эмма прикусила губу, тщательно подбирая слова. Получалось не слишком хорошо – она была неплохой обманщицей, но плохим дипломатом. – Что если я скажу, что я не отсюда? Он только слабо фыркнул: - Очевидно, я соглашусь. Ясно, что вы не отсюда. Она тихонько рассмеялась, запуская пальцы в собственную и без того спутанную шевелюру: - Так заметно? - Немного. - А если я скажу, что я не из этого мира? Выражение его лица изменилось – на смену расслабленному интересу пришла настороженность. Горло дернулось, взгляд потемнел. - Вы смеетесь надо мной? – спросил он тихо, и Эмма поспешила воскликнуть: - Нет! – чувствуя, что голос прозвучал слишком высоко, слишком громко. – Я не… Я… Слушайте, я знаю, что это звучит безумно, но я клянусь, что я не. Я оттуда, где… Где все люди отсюда нашли свой конец, или находят его прямо сейчас, или когда-нибудь найдут, я не знаю. Я из города, который называют Сторибруком и он… Он совсем не похож на это место! Там, откуда я – это место – история. Может быть, правдивая история, записанная в книге. И я не знаю, как я попала сюда. - Значит, вы из места, которое называется «Сторибрук», - сказал он медленно, и в голосе его ясно слышалось замешательство. – Из места, где реальный мир – всего лишь история в книге?.. Эмма поняла, что скоро запутается. В конце концов, рассказывать что-то, что до конца не понимаешь сама, всегда сложно. - Я имею в виду, - произнесла она так же медленно, словно надеясь, что нужные слова сами придут на язык, - для меня это – не реальный мир. Он – что-то вроде сказки, понимаете? Он обвел дом взглядом – темный, загроможденный дом с его соломенной крышей и глиняным полом – резко рассмеялся: - Сказки? - Но, - продолжала она настаивать – ничего другого ей уже не оставалось, - магия, и ведьмы, и монстры, и прочая чепуха… Он кивнул, уступая: - Да, конечно, у нас всё это есть. - Вот видите! – почти возликовала Эмма, радуясь, что хотя бы правильно определила свое местоположение. – Там, откуда я, всего этого нет. Мы даже не допускаем мысли, что может быть. Всё это выдумка, фантазия, - видя его замешательство, она долгое мгновение искала какое-нибудь ещё подходящее сравнение и почти обрадовалась, когда нашла. - Как те истории, которые родители рассказывают детям на ночь. Он снова кивнул. Глотнул воды. Воцарилась неловкая пауза. Эмма, резко почувствовав себя дурой, обхватила ладонями собственные плечи, плотнее придвинулась к огню. Продолжение пламенной речи в голову не приходило, что ещё можно сказать она не представляла, хоть убей. - И в том мире, из которого вы пришли, - наконец, сказал он всё ещё глядя в чашку. – Там хорошо? - Там… - ответила она медленно, чувствуя, как становится легче от того, что тишина больше не давит на плечи. – Там может быть ужасно. Но бывает и хорошо. - Тогда это звучит похоже на правду. - Вы верите мне? – удивилась Эмма, поднимая глаза. Она сама бы, скорее всего, ни в жизнь не поверила бы такому выступлению. Хотя… История с Генри, конечно, доказывала обратное. - Я видел много странных вещей в своей жизни и кто сказал, что это не может быть правдой? Точно то, что я никогда не видел такой женщины, как вы. Она фыркнула, снова отведя взгляд. Сама она казалась себе не очень-то отличающейся от жительниц этого места. Руки, ноги, голова… Осененная внезапной мыслью, она вскинулась: - Вы знаете что-нибудь о принцессе по имени Белоснежка? Или о принце по имени Джеймс? Или о Золушке? Он задумался. Прикусил губу, окинул комнату взглядом. Наконец, встряхнул головой: - Мне жаль, но нет. Я не знаю этих имен. Надежда, разгоревшаяся было, погасла. Почему-то Эмма почувствовала себя чуть ли не обманутой. - Что же. Это не могло быть так просто, - пробормотала она раздраженно. Когда в её жизни что-то вообще было легко? Они ещё долго сидели у огня, в тишине, которая уже не казалась неловкой. Эмма, сытая, пригревшаяся у очага, чувствовала себя неожиданно умиротворенной. Так бывает после тяжелой работы или долгой ходьбы – не остается сил на переживания. Наконец, хозяин дома с усилием поднялся, сперва опершись на больную ногу и только потом нашарив палку. - Я уверен, утром всё станет яснее, - сказал он легко. Эмма поднялась одновременно с ним, и он указал на вторую кровать, ту, что поменьше: - Вы можете спать здесь, если хотите. Всё равно ею больше никто не пользуется. Кивнув, она следила за тем, как он отошел к своей кровати, той, что жалась к самому очагу. Вот прислонил палку к стене, вот стянул тунику, вот повесил её на крюк, вбитый около кровати. Залезая под одеяло, зашипел – чтобы перевернуться на спину, ему нужно было встать на колени. Что нога у него очень болит, Эмма уже поняла. Какое-то время она раздумывала и взвешивала некоторые моменты, потом развязала пояс и тоже стянула тунику, оставаясь в одной сорочке. Перед тем, как лечь, она сперва откинула одеяло, тронула матрас – кажется, он был набит соломой. Слабо пах плесенью. Впрочем, когда она всё-таки улеглась – спать на полу было бы ещё хуже, а плесень – не такая уж большая беда, здесь-то – оказалось, что лежать вполне удобно. Мягко. Подушка, кажется, тоже была набита соломой, и Эмма подозревала, что к утру начнет находить запах плесени даже приятным. Она легла на спину, уставившись в потолок – завешанный корзинами и сумками, между стропилами петлями вилась веревка, тут же были вбиты какие-то крюки. Кое-что пришло ей на ум – может быть, из-за этого зрелища, а, может быть, просто наконец-то дошло – и она посмотрела через всю комнату на мужчину. Руки у него были сложены на груди. - Эй, - позвала она тихонько. Его глаза отразили свет огня, когда он повернул голову на зов. - Как вас зовут? - Румпельштильцхен, - сказал он наконец. Она рассмеялась, тряхнув головой: - Нет, правда. - Другого имени у меня нет, - показалось, или голос прозвучал немного обиженно?.. Она снова повернула голову так, чтобы видеть потолок: - Простите. Через несколько минут тишины, он спросил так же тихо: - А вас? - Эмма. Эмма Свон. - Эмма, - повторил он, словно бы пробуя имя на вкус. – Эмма Свон… Это – прекрасное имя. Она глянула на него резко, но глаза его были закрыты, лицо беззащитно. Он выглядел сонным. - Спасибо, - ответила она наконец. Он кивнул рассеянно и отвернулся. Через несколько минут до неё донесся тихий храп. Воздух был тяжел от дыма, и Эмма чувствовала, что засыпает. Лежала, слушая тихое ровное дыхание человека, с которым познакомилась уже дважды, и потихоньку проваливалась в его спокойный размеренный ритм. - Больше не в Канзасе, - пробормотала она, и, наконец, закрыла глаза.