В этот раз (Time around)

Глава 3. Вращение

Эмма зевнула и перекатилась на бок, нашаривая на прикроватной тумбочке сотовый. Но, конечно, никакого сотового не нашла – рука её нащупала пустое место у кровати, медленно опустилась – так, словно Эмма надеялась, что тумбочка за ночь просто стала ниже – и наткнулась на глину пола. Она открыла глаза, стиснула край тонкого одеяла. События вчерашнего дня быстро возвращались к ней, и, оглядев комнатку, она безнадежно вздохнула - всё это было реальным. Гораздо более реальным, чем ей бы этого хотелось. Солнечный свет тек через широко открытое окно в дальней стене, и кровать напротив уже была пуста, аккуратно заправлена. Эмма села, убеждаясь в своем полном одиночестве. Спустила на пол ноги. Утоптанная глина заинтересовала её – вчера было не до подобных проявлений любопытства – и она с силой уперлась в пол босой пяткой. Но всё, что из этого вышло – это крохотная вмятина, и она задумалась о том, сколько же поколений жило в этом крохотном домике, прежде чем получился такой результат. Зашуршали, отодвигаясь, кожи – света сразу стало намного больше, и Эмма инстинктивно зажмурилась – слишком ярким он был. Когда же она снова открыла глаза, то поняла, что Румпельштильцхен возвратился. Через плечо у него была перекинута связанная веревкой охапка соломы, в левой руке, тщательно удерживая равновесие, он нес полное ведро. Тяжело опираясь на палку, прохромал к очагу. С явным облегчением опустил свои ноши на пол. - Вы проснулись, - сказал он, отворачиваясь к своим специям и травам, и Эмма, кивнув, поднялась, поежилась от утренней прохлады. Без привычного белья под тонкой сорочкой она чувствовала себя несколько неловко. Никогда бы не подумала, что в подобной ситуации можно волноваться из-за таких мелочей. Теперь, поднявшись, она заметила – на скуле у Румпельштильцхена сочилась кровью глубокая длинная ссадина. Кровь мешала – он рассеянно потянулся вытереть её рукавом, и Эмма не удержалась – перехватила его руку. Он вздрогнул, почувствовав хватку на запястье, обернулся к ней, изумленно глядя широко раскрытыми глазами. - У вас кровь, - сказала она глупо – наверное, нужно было придумать что-то другое, более подходящее ситуации, но, конечно, в голову ничего не пришло. - Мелочь, - ответил он тихо, глядя всё так же изумленно, и Эмма почувствовала, что краснеет. Отпустила его запястье и потянулась к ведру с водой. - Нельзя пользоваться рукавом, - сказала она, и мысленно вздрогнула, представив, как объяснять это утверждение в мире, где вряд ли слышали даже о элементарных правилах гигиены. – У вас есть какая-нибудь чистая тряпица? Он только неловко пожал плечами, и она вздохнула. Действительно. Что тут вообще можно назвать чистым. Пришлось намочить рукав собственной сорочки – она, хотя бы, ещё сохраняла иллюзию чистоты – отжать его. А потом Эмма взяла мужчину за плечо и усадила на табуретку. Склонилась к нему, вытирая кровь со скулы: - Тяжелое утро? – спросила она, стараясь игнорировать дрожь под своей рукой – робость этого человека совсем не соответствовала лицу, которое она знала, и это огорчало. - Что-то в этом духе, - пробормотал он, отводя глаза. - И кто это сделал? – задала она следующий напрашивающийся вопрос, опуская руку. Сорочка испачкалась, рукав пошел бурыми пятнами, но зато скула выглядела чистой. Он сглотнул, отворачиваясь к травам. Нашарил горшочек с белой мазью – остро запахло мятой – так, что Эмме даже захотелось чихнуть. Она забрала мазь, растерла немного вокруг ссадины. Она не была уверена, подпрыгнул он от боли или от прикосновения. - Вам стоит мне сказать, – кажется, стремление причинять добро было в ней неистребимо. Он пожал плечами, отводя глаза. Пальцы его сжимались и разжимались на коленях. - Это был мальчик… Играл с камнем. Случайность, я уверен. - Уверен… - повторила она. Вспомнились слова вчерашней женщины – «Его здесь не слишком любят». - Вы ели? – спросил он вдруг почти с надеждой. Эмма склонила голову, прищурившись – она прекрасно поняла, что это всего лишь неуклюжая попытка сменить тему – но решила не препятствовать. Снова закрыла мазь. - Ещё нет, – и, вспомнив вчерашнее свое благородство, о котором подумалось, но сил на которое не хватило, решила, что сегодня ей уже не так хочется есть. – Там ещё что-то осталось? Я не хочу съесть всю вашу еду. - Нет, нет, всё в порядке, - он потянулся к горшку, который с ночи так и остался стоять возле очага. Перед тем, как поставить его на огонь, пошевелил тлеющие уголья, подернувшиеся серым пеплом, острой палочкой. – Этого хватит ещё на несколько дней, и, если что, есть соль, чтобы сохранить… Эмма прикусила губу, не особенно обнадеженная такой новостью. Как-то в сказках никогда не упоминалось, что люди были по-настоящему грязными и ели всякую сомнительную дрянь. Он снова поднялся, и Эмма следила, как он прохромал через всю комнату к прялке, застывшей в самом освещенном углу. Как устроился там на широком табурете, прислонив палку к стене так, чтобы можно было легко дотянуться. Как вытащил из одной из корзин, окружавших прялку, моток грубой шерсти – она походила уже на пряжу. Как начал осторожно делить шерсть на части, сдувая что-то, похожее на хлопок… Запах согревшейся похлебки она почувствовала через несколько минут, и была вынуждена отвернуться. С усилием вытянула горшок из огня – к счастью, у него была длинная ручка и обжечься ей не грозило – поставила тут же. Чашки с ночи стояли рядом – искать их не пришлось. На вкус варево не слишком отличалось от того, что было вчера – видимо, не успело испортиться – но всё-таки Эмма ела с меньшим аппетитом. То ли задумалась о том, из чего это варилось и как хранилось, то ли просто не успела толком проголодаться. Поев, она повернулась обратно – ей было интересно, как он работает с прялкой. Женщина вчера назвала его прядильщиком. Эмма, конечно, знала, что такое прялка, даже видела её пару раз – не то в музеях, не то в книжках с картинками – но впервые видела, как с ней работают. Нить уже вилась вокруг тонкой палки, присоединенной к большому колесу, и он потихоньку повернул его, нажал на педаль, качнул её легко и ритмично здоровой ногой. Обеими руками он разбирал пушистую шерсть, и механизм колеса ловил её, протягивал через себя, обращая в настоящую пряжу. Эмма на мгновение задумалась, было ли ему больно – качая здоровой ногой педаль, он просто вынужден был то и дело переносить вес на больную… Конечно, она не стала спрашивать. Румпельштильцхен слегка кивал на каждый оборот колеса, словно бы помогая себе удерживаться в едином ритме. Губы его беззвучно шевелились, словно бы он что-то считал про себя. Пряжи постепенно становилось всё больше – толстая и белая нить из которой, как подумалось Эмме, что-нибудь свяжут. Наблюдение за его ритмичной работой успокаивало, почти усыпляло. А он, казалось, уже и позабыл о её присутствии. Наконец, вся шерсть с его колен исчезла, туго втянувшись в механизм, и он потянулся куда-то под табуретку, достал небольшую фляжку. Склонился над прялкой, смазывая ремни… Оцепенение спало, желание задремать потихоньку уходило. Эмма тряхнула головой, поднялась. Пересела на пол так, чтобы оказаться рядом с ним, слегка под углом. Спросила: - Я могу помочь? Он взглянул на неё, приоткрыв рот, изумленно, не сразу справился с собой: - Знаете, как? – спросил он, наконец, и Эмма покачала головой: - Нет, но я могла бы научиться… Он тихонько фыркнул, подтянул одну из корзин ближе к ней. Сам вынул толстый моток шерсти, устроил его на коленях. Жестом показал, чтобы она сделала то же самое. Эмма вытащила моток для себя, кивнула, и он показал, как сделать, чтобы шерсть истончилась, превращаясь в кустарное подобие нити – так же, как он делал и до того. Убедившись, что она поняла принцип, он снова принялся за работу, занявшись мотком на своих коленях. Прялка тихо зашуршала, вращаясь, он снова начал кивать в такт… - Вы давно этим занимаетесь? – спросила Эмма, подняв на него взгляд, и он сбился с ритма, резко и удивленно глянул на неё, отчего она почти смутилась. – Простите. Вам помешает, если я буду с вами говорить? Мгновение он раздумывал над её вопросом. Потом пожал плечами: - Не знаю. Я никогда не пробовал. - Значит, поговорим, а если это будет мешать, остановимся? – предложила она Он снова пожал плечами. Лицо дернулось в улыбке, когда он вернулся к работе. - Так вы давно этим занимаетесь? – повторила она, снова возвращаясь к шерсти. У неё, конечно, выходило медленнее и не так ловко, но хотя бы результат был похож. - Всю жизнь, - ответил он, всё ещё кивая. Руки его двигались в том же ритме, он пропускал шерсть сквозь пальцы, одновременно скручивая её. Изящный, кажущийся совершенно естественным танец натяжения и ослабления. - Разве это не женское дело? – поддразнила она его. Он пожал плечами. - Оно - моё. В нашей деревне вы делаете то, что делали ваши родители, то же, что делали их родители. Однажды все они уходят, и нет другого выбора – только взять их дело на себя. Это – всё, что я умею. Это была самая длинная речь, которую она от него слышала, и потому Эмма задумалась, сравнивая. Голос походил на голос мистера Голда, но акцент был более невнятным, странным, и спокойной властности его копии в нем не было ни на грош. - Что случилось с вашей семьей? – спросила она, вдруг вспомнив прошлую ночь и его слова – о родителях, сестрах и братьях, которых нет. Он дернулся, резко нажимая на педаль, и прялка остановилась, дернула нить из его рук. Он опустил глаза – вниз, туда, где шерсть царапала пальцы, глубоко вздохнул, прежде чем снова запустить колесо: - Они погибли, - сказал коротко, снова нажимая на педаль. – На войне. Эмма прикусила губу, чувствуя себя виноватой. Очевидно, рана ещё была свежей, ещё причиняла боль. Как давно это было? Когда он всех потерял? Думать об этом было легче и лучше, чем спрашивать. - Значит, здесь была война? – решилась она, наконец. Он горько рассмеялся: - Здесь всегда война. Всегда была, всегда будет. - Почему так? – она глянула за окно, но из угла видно было только чистое синее небо. Впрочем, она хорошо помнила вчерашний день, жуткий багрянец у горизонта. – Из-за того, что происходит за теми холмами? Он молча кивнул и продолжил работать, не поднимая глаз от шерсти на коленях. Тихо постукивала педаль, вращая колесо, бесконечность и размеренность движения одновременно убаюкивали и настраивали на философский лад… Когда шерсть кончилась, он повернулся к ней, потянулся к той груде, которую Эмма уже успела закончить. Она помогла, передала мягкие извивы нити, на мгновение соприкоснувшись с ним руками – его были теплыми, грубыми и обветренными. Руки Голда - более гладкими, более мягкими. Этот же человек упорно трудился всю жизнь. Поскольку он продолжил, она взяла себе ещё шерсти, и очень удивилась, когда он вдруг заговорил. Голос его повышался и понижался всё в том же ритме, в котором двигалось колесо, и казалось, что говорит он в пустоту, словно бы её в комнате не было вовсе. - Там, за холмами, живут существа. Ужасные существа. Они не люди. Возможно, были когда-то, но теперь – нет. Мы называем их ограми. Каждый год они приходят, чтобы охотиться, ищут пищу и пленников, которых можно увести. Они жгут деревни, забирают мужчин и женщин. Детей. Что не могут забрать – разрушают. Мы держим строй, как можем, но это безнадежно. Поколение за поколением истекает кровью и умирает ради нескольких дюймов давно мертвой земли. Как только человек становится совершеннолетним – он должен сражаться. Когда я был мальчиком, возраст был – двадцать один. Сейчас – шестнадцать. Детей посылают к стене, на поле боя… Скоро все они там лягут. - Это ужасно, - прошептала она, изумленная, и он ответил: - Сказки. Эмма уставилась на собственные колени, чувствуя себя странно виноватой, сама не зная, почему. Наконец, она сказала: - Забавно… Там, откуда я, я делаю работу, которая считается мужской. Здесь – вы делаете ту, которая считается женской. И, похоже, что для вас это неплохо… - Кем вы работаете в этом… Сторибруке? – название он произнес неловко, запнувшись. Почти по слогам. - Я – шериф. Я ловлю преступников, сохраняю мир. Слежу, чтобы люди и город были в безопасности. Он кивнул: - Я уверен, вы очень в этом хороши. Она криво улыбнулась в ответ на комплимент: - Почему вы так думаете? Он дернул головой – губы его тронула улыбка: - Потому что вы заботитесь о людях, когда видите их. Это легко заметить. - Но откуда вы знаете? – почти возразила Эмма. Сама в себе она альтруизма не ощущала. Румпельштильцхен поднял голову и слабо улыбнулся. Спутанные волосы свешивались ему на глаза, бросали тени на морщинистое лицо. - Потому что вы заботитесь обо мне.