В этот раз (Time around)

Глава 4. Рынок

Вечер незаметно перетек в ночь, та в свою очередь – в утро, и так они и провели следующие несколько дней. Эмма ходила к колодцу за водой – плечи её постепенно привыкали к простой незамысловатой работе и уже не горели огнем. Румпельштильцхен прял одну толстую белую нить за другой, и Эмма осторожно, чтобы не повредить, наматывала их на деревянные палочки – насчет того, когда хватит, у неё были четкие инструкции. Три раза в день они ели похлебку, а когда та кончилась – пошли в лес, чтобы набрать корней и трав и приготовить ещё. Маленький огород за домом предоставил им немного картошки, а в корзинах, свисающих с потолка, нашлось мясо. Она смотрела, как он готовит, убеждала его, что мыть руки – важно и полезно. Покорно открывала рот, когда он протягивал длинную деревянную ложку, позволяя ей первой попробовать получившееся варево. Разговаривали редко, и больше по необходимости – когда нужно было что-то уточнить или объяснить. Часто он казался удивленным – она очень многого не знала об этом мире, терялась, когда нужно было сделать простейшую по его мнению вещь, и, в оправдание, она осторожно рассказала, как всё это работало там, в Сторибруке. Её рассказы его заинтриговали – особенно заинтересовался он холодильниками и стиральными и швейными машинками. И почти не проявил интереса к автомобилям и компьютерам. Эмма вспомнила мистера Голда – как он прогуливался по городу со своей больной ногой и в дорогих костюмах, его полутемный, привлекательный именно ощущением старины и тайны магазинчик с каталогом, где каждая карточка была аккуратно заполнена от руки – и решила про себя, что некоторые вещи не меняются. Сравнивать их было интересно – процесс был запутанным и затягивающим. Иногда Румпельштицхен говорил что-нибудь почти решительно, почти насмешливо – и голос, и выражение его лица напоминали о том человеке, которого она знала. Но такие моменты быстро проходили, и он снова становился самим собой – нерешительным, тихим и редко поднимающим взгляд. Он подскакивал от резкого шума, прижимал руки к груди, когда не знал, что делать с ними, и смотрел на мир, опустив голову, пряча глаза за спутанными волосами. Иногда она думала о том, чего же он так боится, но не могла решить, как заговорить об этом, чтобы не оказаться бестактной и опять виноватой. Каждую ночь он засыпал на боку, подтянув колени к животу и обнимая их, словно ища в самом себе защиты. Эмма закрывала глаза, слушала его ровное дыхание, и постепенно засыпала тоже. Каждое утро он поднимался первым и готовил им завтрак. Помимо всего этого, Эмма так ничего и не узнала о том, как вернуться в Сторибрук. Иногда она страдала, а иногда это вовсе вылетало у неё из головы. Вспоминалась Мэри Маргарет - то, как легко и весело она вела хозяйство, как непринужденно убирала и готовила. Как заботилась о ней, Эмме. Кажется, теперь она была склонна согласиться с мнением Генри – такая девушка вполне могла родиться в таком месте. Здесь всегда была работа и всегда не хватало рабочих рук. Когда ей доводилось выходить на улицу, она всегда старалась быть вежливой. Кивала тем, кого встречала на пути, но люди отворачивались, шептались друг с другом или смотрели на неё, не открывая рта. Никто не заговаривал с ней, если она не начинала разговора сама, и, по правде, это жутко бесило. Эмма никогда не отличалась особенно покладистым характером, но сейчас старалась, как могла, чтобы хотя бы за её поведение Румпельштильцхена не могли, если что, упрекнуть. Не сказать, чтобы это давалось ей очень уж легко.

***

Эмма откинулась на кровать, подавив зевок. Сонное послеполуденное солнце превращало воздух в расплавленное золото, и она, сытая – недавно обедали – готова была тихонько задремать. Всю оставленную пряжу она уже разобрала, и потому могла позволить себе просто поваляться на кровати, наблюдая за тем, как под потолком покачиваются от ветерка корзины. Румпельштильцхен, как обычно, прял – прялка тихо жужжала и Эмма поймала себя на том, что звук этот уже сделался привычен. Вот жужжание остановилось. Вот он тихо вздохнул. Она перекатилась на живот, желая понаблюдать за ним – он тер лицо ладонями. Ссадина на скуле уже подживала, синяк сходил. Она задумалась о том, останется ли шрам, прежде чем сообразила, что знает ответ. Сгорбившись, он снова вздохнул – кажется, плечи затекли от долгой работы – и только когда он нагнулся слишком низко, до Эммы дошло – он тянулся к палке. Собирался встать. Вспомнилось, как ходил Голд - он тоже хромал, но всё-таки по-другому. Оба двигались с какой-то странной плавностью, но там, где Голд замирал, сохраняя равновесие, Румпельштильцхен нервничал. Касался волос, горла, груди. Сейчас он поднялся, потер затекшую шею. Сказал внезапно: - Завтра нужно сходить на рынок, - голос его был хриплым – слишком долго молчал. Эмма оживилась. Приподнялась на локтях. - А что – на рынке? - Яйца. Больше мяса. Соль. Немного кожи. Возможно, семена, - он казался утомленным, впрочем, как и в большинстве случаев. Казалось, это его любимое выражение лица. – И больше шерсти. - Продадите всю пряжу?.. Он кивнул, пробормотал, глянув в окно: - Думаю, вы тоже захотите пойти. - Это было бы превосходно! Спасибо. Он снова кивнул, и долгое мгновение смотрел в окно до странного пристальным взглядом, прежде чем обернуться к ней. - …Конечно.

***

Лес был прохладным и темным, дорога – неровной и ухабистой, и шли они медленно. Эмма несла тяжелую корзину с пряжей на плече, ещё одну, поменьше, в руках. Ей долго пришлось настаивать на этом, почти устроить скандал, и Румпельштильцхен всё-таки уступил. Как бы ни хотел он не показаться слабым, перед твердо что-то решившей Эммой устоять было почти невозможно. Удалось бы, разве что, мистеру Голду… Он нес самую легкую часть груза, и всё равно тяжело хромал. Эмма аккуратно подстраивалась под его шаг – так, чтобы не обогнать его и не заставить спешить, и одновременно – чтобы не отстать. Если бы такое произошло, с него бы сталось снова начать спор о том, кто и что должен нести. Одновременно она с интересом оглядывалась. Слегка удивилась слабому уханью совы – всё-таки, когда они вошли под сень леса, солнце уже взошло, а её познаний в орнитологии как раз хватило на то, чтобы вспомнить, что совы – птицы ночные. Ветви над их головами сплетались, не пропуская солнечных лучей, и в лесу царил полумрак. Какие-то насекомые шуршали и стрекотали вокруг, чем тоже весьма её заинтриговали. Иногда по дороге проезжали телеги – путников они игнорировали и вскоре скрывались из виду, и Эмме подумалось, что хорошо бы остановить одну такую, попросить подбросить до города – всё-таки Румпельштильцхен едва хромал. Однако, он не жаловался, а она не смогла придумать, как бы предложить потактичнее. Чужих людей он явно опасался – и было почему – а возница, как ни крути, был бы им совсем чужим человеком. И ещё она вдруг представила, как без неё он нес весь груз в одиночку. Представлять было… печально. Впрочем, вдвоем они быстро добрались. Вышли из леса на пологую равнину, и вскоре город воздвигся над ними, окруженный целым частоколом из пик. Стражники патрулировали валы, стояли у ворот. Никто не остановил их, когда они входили в город, но Эмма заметила, как переглянулись стражники. Румпельштильцхен, впрочем, не обратил на них никакого внимания – он шел всё в том же устойчивом, ровном темпе, в котором двигался по лесу, не поднимая головы, и Эмма, подтянув корзину выше на плечо, поспешила за ним. Толпа вокруг бурлила, и сложно было не отставать, оставаться рядом. А ещё следовало внимательно смотреть по сторонам – в большом городе наверняка процветали мелкие воришки, карманники и щипали всяческих мастей. Всё вместе было довольно трудным делом. Они направлялись к центру. Миновали городскую площадь, окруженную кабаками и ларьками, игнорируя вопли продавцов и покупателей, свернули к промышленному району, где воздух пах химикатами так, что слезились глаза и начинала болеть голова. Эмма вспомнила ту дрянь, которую как-то использовал Голд, и поняла, что была к нему чересчур сурова. Остановились у большого, богатого дома, соединенного ступенькой с другим каменным зданием – куда менее претенциозным. Дверь его вообще походила на дверь сарая, и именно в неё Румпельштильцхен тяжело постучал своей палкой. Небольшая деревянная панель скользнула назад – в мультиках, которые Эмма смотрела в детстве, такая всегда была в двери тюрьмы или какого-нибудь очень охраняемого замка – и изнутри пролаяли какой-то вопрос – да так, что она ничего не сумела понять. Впрочем, ответа дожидаться не стали – панелька задвинулась, а через мгновение дверь распахнулась. Румпельштильцхен качнул головой – пошли – первым вошел внутрь. Комната выглядела, как своего рода средневековый офис. На дальней стене – полки с какими-то документами. Женщина лет сорока – в синем платье из тонкой красивой ткани, с золотым ожерельем, окольцевавшем шею, с лоснящимися жирными волосами, лежащими на плечах – явно богатая и откормленная, мнящая себя весьма важной персоной – заняла место за столом. Вытянула откуда-то огромную бухгалтерскую книгу и открыла её. - Румпельштильцхен, - сказала она, опустив кончик пера в чернильницу, и что-то пометила в книге. – Сколько? - Сорок семь, - ответил он, и кивнул Эмме, чтобы она поднесла свои корзины поближе. - Больше, чем в прошлом месяце, - радостно пробормотала женщина. Он ничего не сказал, глядя в пол – здесь – каменный, а не земляной, утоптанный, как в его хижине. Наконец, женщина кивнула, закрывая книгу: - Пятнадцать серебряных монет. Он встревожено вскинул взгляд: - Столько было в прошлом месяце, за тридцать пять мотков… Она только скрестила руки на груди, явно желая выглядеть непреклонной и суровой: - То было в том месяце. Это – в этом. Румпельштильцхен открыл рот – и закрыл его снова. Сжал свою палку так, что побелели костяшки. Мгновение Эмма наблюдала, но быстро поняла, что он так ничего и не скажет – кроме, может быть, тихого «спасибо». Терпение её лопнуло. Она сделала шаг вперед, и ткнула в женщину злым, почти обвиняющим жестом – именно так ей хотелось иногда поступить с Региной, но там была опасность скатиться в рукоприкладство: - Тогда мы отдадим вам тридцать пять мотков, а остальные оставим себе! Женщина перевела взгляд с Эммы на Румпельштильцхена – глаза её сузились: - Кто это? – потребовала она, словно впервые заметив, что в комнате их больше, чем двое. - Она… Она моя… Конечно, он замялся – решать, кто она ему у них пока как-то не было необходимости – и она резко оборвала: - Я – Эмма. Так что скажете? Тридцать пять к пятнадцати, идет? Женщина уставилась на неё тяжелым взглядом. Умей она испепелять на месте – от Эммы осталась бы кучка пепла. - Двадцать монет за всю партию. - Двадцать пять, - тут же поправила Эмма. - Это того не стоит! - Мы обе знаем, что стоит, - она скрестила руки на груди, копируя недавнюю позу собеседницы. Повисла долгая пауза – постепенно гнев на лице женщины сменялся чем-то, похожим на восхищение – и, наконец, она кивнула: - Двадцать пять. Но в следующем месяце я буду ждать пятьдесят мотков. - Если дадите шерсть, - он всё ещё смотрел в пол, но костяшки уже не были белыми. Казалось, он сумел, наконец, перевести дыхание. Они последовали за женщиной в следующую комнату – на склад, и потратили почти десять минут, на то, чтобы посчитать и пересчитать принесенную ими пряжу. Удовлетворившись, женщина ушла за деньгами, а Румпельштильцхен с рабочим аккуратно уложили шерсть в сумки. Отдавая их Эмме, рабочий дружелюбно улыбнулся ей. Проворчал: - Я всегда надеялся, что он найдет жену. Возразить Эмма не успела – женщина вернулась с деньгами, их пришлось пересчитывать. На всякий случай – дважды. Оказавшись на улице, он опустился на низкую ограду, окружавшую здание, и выглядел при этом так, словно сбросил с плеч колоссальную тяжесть. Откуда-то плыл над городом перезвон колоколов – низкий, рокочущий грохот переплетался с легким мелодичным перезвоном. - Спасибо, - сказал он, наконец, глядя куда-то мимо неё. Эмма плюхнулась на оградку, протянула мешочек с серебром на раскрытой ладони: - Не за что. Она пыталась вас ограбить. Он слабо улыбнулся, озадаченный её словами: - Гренельда всегда жестко торгуется, но она лучше других… - но всё-таки принял мешочек. Развязал кожаные тесемки, отсчитал десять серебряных монет. - Вот, - протянул на ладони. Эмма подняла руки, отказываясь. Она не думала, что двадцать пять монет – это так много, чтобы их еще и делить. Да и совесть шевельнулась настороженно – она прекрасно помнила, за чей счет вообще живет. – Я не могу. - Пожалуйста, - улыбнулся он почти задумчиво, так, словно в голову ему пришла какая-то мысль. – Вы их заработали. Я вполне могу купить всё, что мне нужно, на пятнадцать монет. Возьмите их. Купите себе одежду. Эмма скосила глаза вниз, на собственною сорочку, из-под которой выглядывали лодыжки, на изношенные башмаки. Некоторый резон в его словах был – две недели, ну, месяц, и она точно будет выглядеть нищенкой – и, вздохнув, она всё-таки приняла монеты. - Там, в конце улицы, есть магазин, - пробормотал он, указывая на обшарпанное здание, обосновавшееся на углу. – Встретите меня у ворот, через час? Она кивнула и, долгое мгновение наблюдала, как он хромает прочь, перед тем, как двинуться к указанному зданию. «Дружище-шоппинг. Как я скучала…»

***

Час спустя она покинула магазин, отягощенная новой сумкой с прежней одеждой и с покупками. Одета она теперь была в пару льняных брюк, и кожаные ботинки, и льняную же рубашку, и длинную коричневую тунику с кожаным поясом. Плечи её укутывал теплый желтовато-коричневый плащ, а в сумке, покачивающейся на ходу, лежало тонкое желтое платье, и новая одежда для мужчины – ведь, казалось, у него было только то, что он носил каждый день. За всё про всё, после ожесточенного торга, она отдала восемь монет, и тот факт, что отдать пришлось так много, заставлял её ещё сильнее злиться на пытавшуюся обсчитать их женщину, и на Румпельштильцхена, который принял это, как должное, не решившись возразить. Поведение его озадачивало и раздражало её, и поверить в то, что этот человек когда-нибудь станет тем сильным и жестким дельцом, которого она знала, было фактически невозможно. Тряся головой – словно это могло помочь избавиться от недоумения и злости – она поспешила к воротам, вглядываясь в толпу в поисках спутника. Колокола снова зазвонили, возвещая, что прошел ещё час. Вот только его нигде не было видно.