В этот раз (Time around)

Глава 5. Доброта

Впервые с момента своего появления в этом мире Эмма почувствовала себя по-настоящему потерянной. Впервые она была совершенно одна и то, что она не знала, куда ушел Румпельштильцхен, сильно её беспокоило. В конце концов, он был единственным, что как-то связывало её со Сторибруком, и все дни, проведенные в этом мире, она провела рядом с ним, точно зная, где он и что делает. Что ей делать сейчас, оставшись в одиночестве, она не представляла совершенно. Рынок раскинулся вокруг в изобилии цветов, звуков и запахов. Эмма вытягивала шею, надеясь вот-вот увидеть его, но время шло – а его всё не было. Ждать было тяжело, а уж с её характером – и вовсе невыносимо, а если ещё ко всему вспомнить, как обстояли у Румпельштильцхена дела с взаимодействием с окружающим миром… Разумеется, терпение у Эммы скоро кончилось. Она начала заглядывать людям в глаза, спрашивать, не видели ли они хромого мужчину с палкой. В ответ люди пожимали плечами, чаще – просто проходили мимо, даже не задержав взгляда. Наконец, девушка, с усилием ведущая за собой на красной ленточке овечку, указала ей туда, где продавали скот – на другую сторону площади, и Эмма поблагодарила и поспешила в указанном направлении, проталкиваясь через толпу. В конце концов, в этом был смысл. Среди покупок, которые он планировал сделать, были и яйца, и мясо. Она отскочила, когда в лицо ей чуть не влетела кудахчущая и отчаянно бьющая крыльями курица. Человек, который, по-видимому, был её хозяином, бросился за курицей и крепко ухватил беглянку за ноги, а на Эмму посмотрел так, словно она была во всем виновата. Эмма, в душе которой уже не оставалось сил на какую бы то ни было любезность, ответила ему свирепым взглядом. Женщина, удерживающая за руки двоих чумазых ребятишек, кричала на продавца. Ещё двое малышей цеплялись сзади за её юбку. Неподалеку мужчина, что-то невнятно бормоча, резал рыбу на куски с таким энтузиазмом, что чешуя разлеталась во все стороны. Воздух пропах потом, мясом и шерстью так, что Эмма даже на мгновение прикрыла рот рукой – показалось, что сейчас её просто вывернет наизнанку. Это место совсем не было похоже на тихую деревню, в которой жил Румпельштильцхен. Оно было шумным и переполненным, яростно кипело и бурлило. Эмма уступила дорогу мальчику с тощим ослом, который с трудом пробирался через толпу, и, проводив его взглядом, заметила темный проход, который, кажется, вел в какой-то переулок. В голову ей вдруг пришло, что это неплохое место для того, чтобы укрыться от суеты и толчеи – по той, или иной причине – и она направилась туда, понадеявшись, что Румпельштильцхен мыслил похоже. Ему, с его ногой, могла понадобиться передышка. Хотя на самом деле её вела больше интуиция, чем логика. В переулке было темно – края крыш почти смыкались над головой – и она несколько раз моргнула, давая глазам привыкнуть к полумраку. Здесь, за пределами людского моря, царила относительная тишина, и в первый момент она и вовсе почувствовала себя глухой. Крик, раздавшийся где-то в глубине переулка, вдребезги разбил это впечатление. Узнав голос, Эмма сорвалась на бег. Их было трое - двое мужчин, застывших в угрожающих позах, и мальчик, который, сжимая в руках палку, чуть ли не с открытым ртом глазел на старших товарищей. Румпельштильцхен сжался у стены. Голова его мотнулась, когда один из мужчин с явным отвращением пнул его. - Я ничего не сделал, пожалуйста… - взмолился он, прикрывая голову руками, и мужчина пнул его снова, на сей раз угодив в живот. С силой надавил. - Я смотрю, ты смелый – снова сюда явиться, - протянул он, брезгливо кривясь, а второй гоготнул: - Я думал, мы ясно сказали, что не хотим тебя больше видеть. - Я должен работать, - он безуспешно пытался оттолкнуть ботинок человека трясущимися руками. Голос его был едва слышен. – Госпожа Гренольд… - Легко найдет кого-нибудь ещё. Женщину, которая будет делать женскую работу. - Это всё, что я умею. - О, конечно. И кто же в этом виноват? На сей раз пинок пришелся по больной ноге, и Румпельштильцхен снова закричал – тот же высокий, пронзительный, полный боли крик, который Эмма уже слышала. Она аккуратно поставила на землю сумки. Увиденного было более чем достаточно, и она шагнула к мальчику, дернула его за плечо, разворачивая к себе. Двинула ему кулаком в лицо, надеясь, что что-нибудь сломает. Прежде, чем он упал на колени, выхватила палку. Резко развернулась – слава богу, сейчас на ней были штаны, а не сорочка, в которой она бы точно много не навоевала – со всей силы ткнула бросившегося на неё мужчину под ребра, и он согнулся, пытаясь вдохнуть. Пинком по коленям, жаль, добить нечем. Первый уже оставил жертву и теперь шел на неё. Эмма увернулась от удара, ударила сама, пытаясь попасть в голову, но промахнулась – попала только в шею. Отскочила, встала между Румпельштильцхеном и мужчинами, одновременно закрывая его от них, и прикрывая собственную спину. Первый снова бросился на неё, и Эмма задохнулась, когда он сгреб её за воротник. Дернулась назад – ткань на плечах натянулась, затрещала, разрываясь. Она врезала ему коленом между ног, испытав нечто вроде удовлетворения, когда он с воем отшатнулся. Второй пока не спешил подходить – он ощупывал нос мальчишке. Между пальцев у него сочилась кровь. - Убирайтесь к черту отсюда! – зарычала она на них, удобнее перехватывая палку. У входа в переулок уже собралась небольшая, привлеченная зрелищем, толпа. Был там и человек с курицей – взгляд у него был до странного тяжелый – и мальчик с ослом. Мужчины оглянулись на них, потом – снова на Эмму. Уходили они, хромая и, кажется, бормоча ругательства. Мальчик хлюпал сломанным носом и цеплялся за рукав одного из них. Только убедившись, что они ушли, Эмма обернулась. Опустилась на колени около Румпельштильцхена, потянула его на себя, помогая сесть. - Ты как? – спросила настойчиво, позабыв про казавшееся привычным и незыблемым «вы». Отвела с его лица волосы. Нижняя губа у него кровоточила – кажется, он прикусил её – у горла наливался синяк. Дышал он тихо, неглубоко и быстро, руки сжимались в кулаки и тут же разжимались. Пальцы дрожали. - Всё в порядке, - сказала она уже мягче, заправила ему за ухо свисавшую на глаза прядь. – Как думаешь – сможешь встать? Он кивнул, облизнул губы. Поморщился, ощутив вкус крови. Она поднялась, протянула ему руку – он ухватился за неё, нашарил палку. Оттолкнулся от земли. Мгновение казалось, что всё получится – он устоит. Но колени подломились, и Эмме пришлось ловить его, усаживать обратно. - О`кей, о`кей… Кажется, так не получится. Она не успела придумать что-нибудь ещё – за спиной у неё простучали по мостовой копыта и, когда она обернулась – увидела мальчика с ослом. - Он в порядке? – спросил мальчик тихо, и видно было, что спрашивает он просто чтобы как-то начать, что-то спросить. Никакому здравомыслящему человеку и в голову бы не пришло, что здесь что-то может быть в порядке. Эмма качнула головой: - Вряд ли. Осел беспокойно переступил передними ногами, и мальчик погладил его между ушей. - Я живу в деревне, - сказал он почти смущенно. – Я мог бы помочь. Румпельштильцхен поднял взгляд – недоверчивый, в глазах у него блеснули слезы. Кажется, его ошеломило предложение мальчика. - Отлично, - ответила Эмма и наконец-то улыбнулась. – Спасибо.

***

Потребовалось куда меньше усилий для того, чтобы усадить Румпельштильцхена на осла, чем ей представлялось, и вскоре мальчик уже потянул за уздечку, и копыта тихонько зацокали по булыжнику. Она снова несла сумки и корзины с шерстью и вещами, только на сей раз все, и кое-что из еды, купленной им до того, как его остановили в переулке, ей даже удалось спасти. Он низко склонился к ослиной шее, обхватив её обеими руками, и Эмма шла рядом, одну руку держа на его спине. Честно сказать, она просто боялась, что он не удержится и свалится, и страх этот был больше, чем неудобство от того, что нести всё приходилось на спине и на плечах. Шли, конечно, молча. Мальчик неторопливо шагал впереди, ведя ослика в поводу, Румпельштильцхен сосредоточился на том, чтобы как-то удержаться, а сама Эмма молчала просто потому, что хотелось. В деревню они пришли на закате – солнце почти касалось горизонта, низко алело в разноцветном небе – и на поход со всеми приключениями ушел целый день. Люди оглядывались на них, шептались, кто-то показал на странную процессию пальцем, но мальчик только шире расправил плечи. Оглянулся на Эмму со слабой улыбкой. Дома, прежде всего, она затащила внутрь сумки и распихала их по углам, спеша вернуться и помочь снять Румпельштильцхена с осла, но когда вышла наружу, проскользнув под шкурами, какой-то мужчина, кажется, отец мальчика, уже протягивал ему руку, предлагая помощь. Конечно, он не отказался. Шатнулся, тяжело повиснув на человеке, почти упал снова, прежде чем смог опереться на палку… Человек поддержал его – руки у него были большие, но действовал он мягко… - Спасибо, - прошептал Румпельштильцхен, глядя на мальчика с отцом через переплетение упавших на глаза волос. Плечи его жутко горбились. Мужчина только молча кивнул, беря осла за уздечку. Потянул сероухого за собой, домой. Мальчик не сразу последовал за ними – мгновение он мялся, потом сказал: - Простите… За тот камень. Румпельштильцхен тихо выдохнул. Рот его открылся и долгое мгновение гримаса почти комичного удивления держалась у него на лице. Потом он качнул головой: - Забудь. Мальчик также молча кивнул, став очень похожим на отца каким тот был минуту назад – и убежал туда, куда уже ушли мужчина с ослом. Эмма вздохнула. Дальше дело было уже только их. Она закинула его руку себе на плечи, почти привычно принимая вес. Её немного пугало то, насколько несчастным, хрупким и больным он казался сейчас. - О`кей, теперь пошли.

***

Он лежал на кровати, глядя в потолок, и краснел, стараясь не смотреть на неё. Эмма помогла ему стянуть тунику и брюки, оставляя его в нижней рубашке и заношенном нижнем белье. Потом, подняв рубашку до груди и стараясь не причинить боли, пробежалась пальцами по ребрам, проверяя – целы ли они. На животе у него расплывались синяки, но кости, вроде бы, были целы, и Эмма испытала просто колоссальное облегчение – что с медициной в этом мире всё очень, очень плохо, она уже была уверена. Левая нога у него жутко опухла ниже колена – темная опухоль ползла выше, к бедру – кожа на руках и ногах покрыта была мелкими ссадинами. С правой ногой дело обстояло ещё хуже – она со свистом втянула воздух, таким страшным был шрам. Темный, словно чешуйчатый, характерный скорее для ожога, чем для раны. Мышца – толстая, перекрученная – уходила куда-то за колено, напряженное и твердое. Она опустила обратно рубашку, аккуратно укрыла его одеялом. Спросила, отходя к очагу: - Я согрею нам поесть, хорошо? – не то чтобы ей нужно было разрешение, просто молчать становилось совсем уж невмоготу. Он ничего не ответил. Так и смотрел в потолок – отрешенно и тихо. Однако, поскольку Эмме приспичило говорить, отмолчаться ему не удалось. Она принялась разбирать сумки, и волей-неволей ему пришлось указывать, что и куда класть. На настоящий разговор это, правда, было не очень похоже, но всё же лучше, чем ничего. Часть шерсти оказалась грязной – та часть, которая вывалилась на землю, когда в переулке пинком опрокинули сумку – но он сказал, что её легко будет отстирать. В конце концов, Эмма разложила всё по местам, и собралась к колодцу за водой. Он не препятствовал. Женщина, с которой они разговаривали в первую ночь, сидела на краю колодца в одиночестве. Подруги её нигде не было видно и, заметив Эмму, она поднялась. Опустила руку к какому-то свертку, который лежал тут же, протянула его ей. Эмма вопросительно подняла бровь, принимая его. Аккуратно отогнула уголок. Внутри был хлеб. - Спасибо… Женщина улыбнулась и забрала у неё ведро. Обернулась к колодцу. Опыта у неё было неизмеримо больше – действовала она легко и привычно, чувствовалось, что уже почти автоматически – и Эмма в смущении прикусила губу. Происходило что-то странное. - Я слышала, его побили, - сказала женщина тихо, глядя вниз, в колодец. – Какие-то мужчины избили и ограбили его. - Да. - Его не… - Слишком любят здесь, я помню. Правда, я не понимаю, почему. Женщина слабо улыбнулась, вытягивая ведро: - Я хотела сказать, что он не плохой человек. Он не заслужил этого, и плевать, что говорят. Эмма взяла предложенное ведро, прижала хлеб к груди. Мгновение постояла, думая, что женщина ещё что-то скажет, но та молчала – и Эмма отвернулась, шагнула к дому… - Мой брат погиб на той стене, - вдруг сказала женщина ей вслед. Эмма обернулась – она дергала повязанный на плечи платок, - Я должна ненавидеть его за это. Но… Однажды вы поймете, за что его не любят. Люди понимают, почему он сделал то, что сделал. И боятся, что на его месте они, возможно, поступили бы также. Эмма серьезно кивнула, пытаясь осмыслить эти странные слова. В дом она зашла не сразу – задержалась, глядя, как небо на востоке наливается темнотой, готовясь обрушиться на мир ночью, и как на западе алое солнце тонет в кровавом зареве. Зрелище было прекрасным и жутким одновременно, и она долго стояла так, прежде чем отбросить в сторону кожи и поднырнуть под них.

***

Румпельштильцхен пытался встать. Горбясь, тяжело опираясь на палку, пытался заставить ноги себя держать. Не получилось. Он снова упал на кровать и швырнул палку в стену – первое проявление гнева, которое Эмма вообще у него видела. На мгновение она даже узнала в нем того человека, которого знала в Сторибруке – искривленные в ярости губы, волосы, занавесившие лицо – но мгновение быстро прошло. Бешенство сменилось отчаяньем и, заметив её, словно примерзшую к косяку, он сразу как-то поник. Отвернулся в смущении. - Простите, - шепнул он, наконец. Эмме вдруг остро захотелось встряхнуть его за плечи. Остановило одно – она прекрасно знала, что таким кустарным способом уверенность в себе вернуть невозможно. - За что? За то, что разозлился? – она поставила ведро в угол, помешала закипающее в очаге варево. – Я бы тоже разозлилась. Только вставать не стоило. Те парни всё-таки здорово тебя отделали. Убеждать кого-то не делать что-то у неё всегда получалось из рук вон плохо. Он слегка пожал плечами. Поморщился – это причинило ему боль. Ноги после чрезмерного усилия было уже не поднять, потому он потянулся, помог себе руками и, снова краснея, натянул на них одеяло. Кажется, собственные полуголые ноги его смущали. - Женщина у колодца дала мне это, - Эмма протянула ему хлеб. Он взял его двумя руками, глядя так, словно впервые в жизни видел такую вещь. Наконец спросил придушенно: - Зачем? - Она сказала, что ты не плохой человек, - ответила Эмма мягко. – Сказала, что ты не заслужил такого. У него дрогнули губы, и она поспешила отвернуться, отойти к очагу, и всё равно слышала – в маленьком домике нельзя было спрятаться друг от друга – как из груди его вырвался долгий рыдающий вдох. Он скорчился на кровати, прижимая хлеб к груди, заплакал тихо и горько. Плечи его мучительно вздрагивали от рыданий, слезы катились по лицу. Эмма возилась с ужином. Разливала варево по чашкам. Когда она вернулась, он уже почти успокоился. Сидел, глядя на хлеб на собственных коленях удивленно и недоверчиво. Они поели в молчании – она сидела у него в ногах, он прислонился к стене – и хлеб разломили пополам, деля на двоих. Он был толстый и рыхлый, больше похожий на печенье, чем на хлеб, и Эмма отделила мякоть от корки, макнула её в бульон. Наконец, Румпельштильцхен поставил чашку на пол, и снова уставился в потолок, откинувшись на подушку. - Думаю, вам хочется узнать, что я сделал, - сказал он удивительно спокойно. Эмма даже вздрогнула от неожиданности, глянула на него удивленно. Сжала в пальцах чашку. - Ты был на войне, - предположила она тихо. - Мы все были на войне. Нам говорят, что мы обязаны, - он горько фыркнул. Тряхнул головой. – Обязаны… Мне было шестнадцать. Мы должны были удерживать стену. Но мы не смогли. Они прорвались… И… Они были… Его голос сорвался от старого страха. Глаза полнились памятью того мальчика, которым он был когда-то. Его ужасом. - Они не были людьми, - сказал он, наконец, придушенно. – Я… Я бежал. - От стены? – подсказала она мягко. Он подтянул колени к груди, обнял их. Сейчас он выглядел странно молодым, почти мальчишкой. Оперся о колени подбородком. - Да. Другие… Они запаниковали. Побежали следом… Мы потеряли землю – а до этого удерживали её сотню лет. - Ты не виноват, - возразила она, но он покачал головой: - Виноват. Из-за меня они испугались. Из-за меня побежали. Я был трусом… Они погибли из-за меня. - Ты был одним человеком! Ребенком. Это смешно! – продолжила она настаивать. В груди у неё липкий холодный ужас перерождался в гнев. – Ребенок не может начать или закончить войну! Он пожал губы и снова качнул головой. Закрыл глаза. - Тебе там покалечили ногу? – спросила она, наконец, оставив чашку. - Не совсем, - пробормотал он. Эмма вдруг потянулась вперед, коснулась его колена ладонью. Он поднял голову, глядя на неё удивленно. Губы всего в нескольких дюймах от её пальцев. - Наказание, - ответил он, глядя куда-то сквозь неё, далеко. – Я больше никогда и ни от чего не убегу. - Боже, - прошипела она, непроизвольно сжала пальцы, не сразу справившись с собой. – Это жестоко! И поняла, что он скажет – её странная вина снова стиснула внутренности почти до боли. Он прошептал: - Сказки. А дальше она не задумывалась. Просто подтянулась, переползла так, чтобы сесть рядом с ним. Он глядел на неё, удивленный, вытянул, расслабил ноги… - Подвинься, - пробормотала она, толкнула его бедром раз, другой, пока он не понял. Пока не отодвинулся так, чтобы удобно было сидеть вдвоем. А потом она забралась под одеяло, приобняла его. Долгое мгновение он смотрел на неё, смущенный, почти испуганный, потом расслабился. Закрыл глаза. Так они и сидели – бок о бок, в уютной тишине – Эмма смотрела, как огонь в очаге пляшет и мечется, постепенно угасая, слушала, как ночные звуки постепенно заполняют дом. Стрекот сверчков с улицы, потрескивание дров, его тихое дыхание… Он спал, приоткрыв рот, привалившись к её плечу. Она не собиралась уходить.