В этот раз (Time around)

Глава 6. Контакт

Утро началось с того, что Эмма неловко перекатилась на бок от чего-то, что настойчиво упиралось ей в бедро. Моргнула сонно, протерла глаза. Золотой свет лился из окна, и она на мгновение зажмурилась, давая им привыкнуть. Потом приподнялась на локте, откинула спутанные волосы с лица. Шея и плечо у неё жутко затекли – кажется, последние пару часов она спала на одном боку – набитая сеном подушка обнаружилась почему-то у живота. Наверное, по своему обыкновению Эмма скатилась с неё и обняла во сне. Должно быть, ещё и Румпельштильцхена в процессе спихнула. Он спал рядом – голова на матрасе, руки обхватывали плечи словно бы в попытке защититься – правая нога была согнута, и именно упершееся в бедро колено разбудило Эмму. Одеяло сбилось где-то у них в ногах. Она сама удивилась внезапно поднявшейся в груди нежности. Он выглядел безмятежным во сне. Морщины разгладились, лицо хранило умиротворенное, спокойное выражение. Он спал, приоткрыв рот, и волосы, которые вечно падали ему на глаза, трепетали от дыхания. Он выглядел совсем молодым, и Эмма задумалась над тем, сколько же ему лет. Она понятия не имела, сколько Голду, но Румпельштильцхен казался моложе – может быть, потому что вел себя иначе. Она попробовала представить себе того мальчика, которым он был – мальчика, которому было всего шестнадцать, когда его послали на войну, сражаться с монстрами, удерживая безнадежную обреченную оборону – но не смогла. Поняла только, что это было даже хуже, чем её собственная судьба. Эмма подумала о себе шестнадцатилетней – колючей, упрямой и глупой. Был он похож на неё? Представить не получалось. Если бы кто-нибудь спросил её, каким в молодости был мистер Голд, она предположила бы, что не самым прилежным и послушным, панком или хулиганом. Но Румпельштильцхен казался слишком нежным и слабым для чего-то похожего. Она видела, как с такими обходится система – любая, образование ли, государство ли – и это было не самое приятное зрелище. Она или ужесточала их, или ломала. Некоторых мальчиков, некоторых девочек, которые просто не могли справиться… Эмма всегда обещала себе, что такой не станет. Ей хотелось самой управлять собственной жизнью, менять её по желанию и выбирать пути, и она всегда так и делала, не оглядываясь и не нуждаясь в других. Ей вдруг вспомнился Генри – с его особенной, широкой нерешительной улыбкой. Вспомнилась Мэри Маргарет с её теплыми объятиями, с её сочувствием и утешениями. Кажется, всё изменилось. Кажется, она привязалась к ним и теперь нуждалась в их присутствии. Она подумала о том, какой нерешительной и смущенной была улыбка Румпельштильцхена, когда он впервые протягивал ей чашку. О том, как блестели его глаза, когда мальчик предложил им помощь. Она протянула руку, почти нежно отвела волосы с его лица, чувствуя дыхание на кончиках пальцев. Он что-то пробормотал – так неразборчиво, что она ничего не смогла понять – перевернулся на спину. Слабо дернул ногой, спихивая одеяло ещё дальше. Эмме вдруг вспомнился Грэм – как он улыбался в бороду, ямочки на его щеках. Щеки Румпельштильцхена покрывала короткая щетина, и она вдруг поняла, что он, должно быть, брился каждое утро ещё до того, как она поднималась. Ещё раз задалась вопросом о том, любила ли она Грэма, и сама себе ответила, что почти не знала его. Она знала его даже меньше, чем того, кто сейчас лежал рядом с ней, и всё-таки – решимость её оставаться в одиночестве, таяла. Может быть, она взрослела. Всю свою жизнь она была одна. Всю свою жизнь она строила стены, защищаясь от мира и постоянно напоминая себе, что на свете очень, очень мало людей, которым она была бы нужна. О том, что может быть, их нет и вовсе. Но сейчас, здесь, рядом с ней был человек, который знал, что значит быть никому не нужным, куда лучше. Конечно, иногда у неё бывали романы. Яркие, яростные, замешанные на сексе, они жарко горели и быстро сгорали. Всегда трудно было впустить в жизнь чужого человека, всегда был риск, всегда она опасалась оказаться сильнее и лучше. Она требовала независимости, уважения и признания, и всегда было не так много мужчин, способных дать ей их. Она всегда хотела быть самой сильной, самой яркой, самой нужной. Она не была принцессой из сказки – той, что ждет рыцаря, который спасет её от дракона. Генри назвал её спасительницей, и, пожалуй, это была единственная роль, которая нравилась ей по-настоящему. Её внезапный порыв противоречил всякому здравому смыслу. Эмма перекатилась по кровати поближе, снова отвела спутанные волосы с лица Румпельштильцхена. На этот раз он даже не пошевелился, не вздрогнул – мирно спал, и дыхание его было ровным. Она выбросила из головы все мысли о том, как это глупо. Просто потянулась к нему и, чувствуя, как неудержимо краснеет, поцеловала спящего. Закрыла глаза. Оперлась на матрас одной рукой, второй перебирая его волосы. Поза была неудобной, но всё-таки она чувствовала тепло его губ – шероховатых, потрескавшихся и искусанных, всё ещё распухших там, где он прокусил их в переулке. И вкус был странным – вода, соль, и что-то ещё, названия чему она просто не могла найти. Мгновение, казалось, стало вечностью. А потом губы его дрогнули, приоткрываясь, и Эмма, сама не желая того, продолжила его целовать. Сильнее. Глубже. Жестче. Дыхание его сбилось, он выдохнул ей в губы, и Эмма рефлекторно сглотнула. Открыла глаза. Он смотрел на неё, и в широко открытых карих глазах плескалось изумление и что-то очень похожее на ужас. Она дернулась, прерывая поцелуй. Замершее было время снова понеслось вскачь, и Эмма отшатнулась к стене. Прикрыла губы ладонью. Румпельштильцхен сжался при её движении, стиснул руки на груди в умоляющем жесте. - Простите! - он резко опустил голову, волосы закрыли пылающее лицо. В матрас он вжимался так, словно ждал, что вот, сейчас она ударит его или столкнет с кровати. Эмма перевела дыхание. Сердце всё ещё гулко билось у неё в груди. - Нет, прости ты... Это было… Я даже не знаю, что это было! Боже… Он смутился ещё больше – его била дрожь и, когда он потянулся заправить за ухо волосы, привычный жест вышел нервным, дерганным. Пальцы тряслись, и Эмма подумала вдруг, что никогда не видела, чтобы взрослый мужчина так краснел. - Не нужно… Это… Он отвернулся. Резко спустил ноги на пол, потянулся к палке, и только тогда понял, что не одет. Эмма наивно думала, что покраснеть сильнее человеку просто невозможно. Разумеется, она ошибалась. Когда он дернул к себе одеяло, явно желая закутаться по самые уши – наверное, в идеале так и вовсе с головой - она окончательно поняла, что если не спасется бегством – кто-нибудь из них обязательно обратится в кучку пепла от смущения. Ситуация была откровенно идиотской. Она почти скатилась с кровати, радуясь, что заснула не раздеваясь. Если бы она была в одной сорочке, Румпельштильцхена скорее всего хватил бы удар. - Ты оденься пока, а я… Она чуть не полетела на пол, споткнувшись об одну из сумок, так спешила сбежать. Она прислонилась спиной к теплой, нагретой солнцем, стене дома, сморгнула навернувшиеся на глаза непрошеные слезы. - Что, черт возьми, это было?! – зарычала она на себя, до боли сжимая кулаки. – Возьми себя в руки, ну же. Получалось никак. Она чувствовала себя так, словно предала его доверие – его очевидное отторжение сильно ранило её гордость. Впервые за долгое время Эмма чувствовала себя беспомощной и глупой. Злясь – на саму себя, на Румпельштильцхена, на сам этот мир и заодно на Генри, втянувшего её во все это безумие – она пошла к лесу. Возвращаться в дом и краснеть дальше она была откровенно не готова.

***

Эмма сердито шла по лесу, пиная сухие ветки и листья, устилавшие тропинку. Руки она скрестила на груди, отчасти потому что злилась, отчасти потому, что мерзла, а плащ остался дома. Она сама не заметила, когда начала называть хижину прядильщика словом «дом». Утреннее слабое солнце пыталось пробиться сквозь переплетение ветвей – и не могло. В лесу царил густой сумрак, листья шуршали тихонько, сонно. От протекавшего неподалеку ручья слышно было журчание воды, и было довольно прохладно. Эмма сделала несколько глубоких вздохов, прислонилась к большому камню чуть в стороне от тропы, позволяя звукам природы успокоить себя. Она была раздражена и одновременно смущена. - О чем ты думала? – набросилась она на себя. Запустила руку в собственные спутанные волосы, которые казались неприятно жирными. Внезапно её взбесило ощущение их веса на собственной шее. - Это что, какая-то шутка? – закричала она вдруг, запрокинув голову к переплетению ветвей в вышине. – Я должна чему-то здесь научиться?! От её голоса над лесом, в хлопаньи крыльев, с пронзительными криками, взвилась стая птиц. - Зачем бы я тут не была, я хочу знать, как вернуться обратно! - Эмма не знала, с кем, собственно, разговаривает. Она была взвинчена, а взвинченная Эмма всегда творила странные, непонятные ей самой, вещи. Ответа, разумеется, не было. Да она и не ждала. Наконец, она уронила руки. Со вздохом задержала взгляд на собственных новых ботинках – после вчерашнего путешествия и сегодняшней лесной прогулки они все перемазались в грязи – вздохнув, встряхнула головой. Истерика миновала. Ощущение собственной глупости сменялось здоровым раздражением. Нагнувшись, она принялась собирать хворост. Так хотя бы будет чем оправдаться за слишком долгое отсутствие… Она не собиралась задумываться о том, почему вообще должна оправдываться.

***

Когда Эмма возвращалась, солнце было уже высоко. В животе у неё урчало, но она не обращала на это внимания – по привычке кивала встречным. Дома было темно и прохладно. Единственным звуком, нарушавшим тишину, было тихое поскрипывание прялки. Румпельштильцхен не поднял взгляда, когда она вошла. Ритм не сбился – пальцы его двигались всё так же ловко и размеренно – и Эмма долго смотрела на него, почти любуясь тем, как он слегка поворачивает голову, как беззвучно шевелит губами, привычно считая что-то своё. Движения его были легки и почти изящны – так двигаются только мастера своего дела, для которых оно перестает быть работой, становясь искусством – и катушка была уже наполовину полна пряжей. С его ритмом это означало, что он взялся за дело вскоре после её ухода. Когда шерсть на его коленях закончилась, Эмма отвернулась, сбросила хворост у очага. - Ты… - начал было он, но быстро поправился, лишь слегка замявшись. – Вы вернулись. Она смотрела в очаг, стоя к нему спиной, уперев руки в бока. Больше всего на свете она жалела, что на тунике нет карманов. Если бы нашлось, куда спрятать пальцы – казаться спокойной было бы гораздо легче… - Мне нужно было проветриться, - сказала она, и, подумав, что, наверное, выглядит агрессивно, убрала руки с бедер. На пробу скрестила их на груди, но это тоже казалось неправильным, сердитым. После минутной заминки она, наконец, придумала более-менее расслабленную позу – повернулась к нему лицом, облокотилась об очаг. – Извини, если заставила тебя волноваться. Он пожал плечами, потянулся за следующим мотком шерсти. Взгляда он так и не поднял. - Вы можете делать, что захотите, - сказал он тихо. - Ты злишься? – спросила она почти удивленно. В том, как он сжал челюсти, чувствовалось что-то от мистера Голда. - С чего бы? – откликнулся он почти безразлично. И тон, и выражение лица не выдавали никаких эмоций. - Потому что я… - она взмахнула рукой, но ничего, что описывало бы ситуацию точно, вроде «я тебя поцеловала» сказать не смогла. Представила реакцию и почувствовала, что тогда придется снова сбежать в лес и, наверное, никогда уже не возвращаться. Рука бессильно упала. – Я всё так запутала… - Всё и было запутано, - ответил он. - А ты, конечно, что-то сделал, чтобы распутать, - сердито фыркнула она. - А что мы делаем сейчас? – он качнул педаль, заставляя колесо повернуться. Пальцы его снова заплясали над шерстью, и Эмме показалось – всё, он считает разговор оконченным. Спрятался за привычным делом, как за щитом. Её раздражение росло с каждым оборотом. Наконец, терпение лопнуло – оно вообще лопалось легко, особенно если её игнорировали – и Эмма пересекла комнату, встала перед ним. Ни мгновения не думая, наклонилась совсем близко и, протянув руку, остановила колесо. Румпельштильцхен снял ногу с педали. Поднял на неё глаза – и взгляд его полон был настоящим бешенством. Эмма, правда, не успела понять – злился он на то, что она коснулась прялки, или весь разговор его бесил – он увидел выражение её лица. Ярость потухла, как не было. Он отвел глаза, возвращаясь к привычному утомленному смирению, снова поднимая щит, и Эмма не выдержала снова: - Не делай так! – воскликнула она, и он, вздрогнув, снова поднял на неё взгляд. – Нельзя всё оставить… вот так. Это не решение – это бегство! Она сразу же пожалела о вырвавшихся словах – такое у него стало лицо. Впору было желать провалиться сквозь пол, прямо в ад, и она отпустила колесо. Сделала шаг назад. Кажется, эта ошибка была хуже даже утренней. Он сжимал и разжимал кулаки на коленях, и выглядел так, словно готов был заплакать. Губы дергались, он глубоко, судорожно вздохнул. Поднялся. Эмма стояла на месте, словно примерзнув к полу, пока он ковылял вокруг прялки. Опухоль ещё не сошла, он двигался тяжело, болезненными, мелкими шажками. Выражение его лица было непроницаемо, челюсть напряжена, и смотрел он прямо, решительно. Обычно широко распахнутые глаза были сужены. На мгновение ей показалось, что он собирается на неё опереться – когда он перенес весь вес на палку и потянулся к ней. Но в следующее мгновение он уже закинул руку ей на шею, путаясь в волосах. Потянул на себя. Она не сопротивлялась, прикрыла глаза, поняв, наконец, чего он хочет. Он целовал её яростно, безоглядно, так, словно ждал этого момента всю жизнь. В каком-то смысле, как подозревала Эмма, отвечая – так оно и было.