В этот раз (Time around)

Глава 7. Стены

Этот поцелуй был полной противоположностью утреннему. Она чувствовала ладонь на затылке – широкую и теплую – чувствовала, как тянутся волосы, цепляясь за его пальцы – но не больно, почти приятно. Он целовал её страстно, жадно, пробуя её на вкус, скользя языком между губами, и плечо его больно упиралось в её – он слишком сильно отклонился вперед, с трудом удерживал равновесие. Эмма обвила его за талию одной рукой – почти инстинктивно, стремясь удержаться от падения – второй тронула волосы, пропустила их между пальцев. Тонкие, мягкие, они путались, и она обняла его крепче, напряглась, держа равновесие. Он вдруг прервал поцелуй и отшатнулся, сделал несколько болезненных шагов назад. Отер губы тыльной стороной ладони. Нахмурился – на коже осталась кровь из разбитой губы. Оба смотрели в противоположные концы комнаты, стараясь отдышаться. Наконец, Эмма сказала тихо: - Итак, мы квиты? Он метнул на неё быстрый взгляд. Нахмурился: - Квиты? – переспросил он, и голос прозвучал низко и хрипло – в горле пересохло. Он сглотнул. На шее очень быстро билась синеватая жилка. Эмма потянулась засунуть руки в карманы – как сделала бы, если бы была в привычных джинсах – но, разумеется, никаких карманов не нашла, потому просто вытерла ладони о штаны. Движение было слишком резким, чтобы оставить его незавершенным. - Ну, я поцеловала тебя, - получилось странно трудно, хотя она никогда, вроде бы, не отличалась особенной деликатностью и осторожностью в словах. – Ты поцеловал меня. Поэтому – мы квиты. - Квиты, - снова повторил он, и тяжело оперся на палку, вцепившись в неё обеими руками. Он казался утомленным. И именно этот момент желудок Эммы выбрал, чтобы громогласно заурчать, требуя еды. Время близилось к полудню, и отсутствие еды желудок явно не одобрял. Эмма вспыхнула. Губы Румпельштильцхена дернулись в призраке улыбки. Он кивнул в сторону очага. Эмма послушно повернулась, потянулась за хворостом, радуясь, что наконец-то есть чем занять руки. День выдался абсолютно безумным, а возможность что-то делать руками отвлекала. Помогала успокоиться. Она слышала, как он прохромал к кровати. Как зашипел – низко, мучительно – осторожно усаживаясь. Молчание царило в комнате, пока Эмма возилась с обедом. Пока грела остатки похлебки, пока намазывала хлеб маслом, пока разливала по чашкам густое, пряно пахнущее варево… Наконец, она передала Румпельштильцхену его порцию, нерешительно присела рядом, на кровать. Он подвинулся, то ли давая ей место, то ли стремясь создать дистанцию, и Эмма уставилась в собственную чашку. Она была не уверена, как ей толковать его движение. Наконец, он сказал – так тихо, что она едва разобрала слова: - Я боялся, что ты не вернешься. Эмма посмотрела на него. Губы его дернулись в слабой полуулыбке, и он отвел взгляд. - Прости, - сказала она, чувствуя жгучий стыд – видеть его настолько несчастным было почти больно. Особенно после переулка, где он, избитый и униженный, упрямо пытался встать. - Ну, - вздохнул он, и, вроде бы, попытался приободриться. - Уже всё равно. Он отставил чашку, нервно потер грудь и быстро опустил руку. Эмма взъерошила волосы на затылке, стараясь не думать о том, как его пальцы вплетались в них совсем недавно. - И что теперь? – спросила она, искоса глянув на него. Он перевел взгляд с неё на прялку: - Мне нужно работать… - но в голосе дрогнула неуверенность. Тихое, но оттого не менее явственное, приглашение продолжать разговор. - Там, откуда я… - начала она, привычно обхватывая чашку обеими руками, чувствуя приятную тяжесть в ладонях. У неё была привычка крутить что-нибудь в пальцах во время разговора. – Там, откуда я… Продолжение никак не придумывалось, и она погладила чашку по толстому глиняному краю. Невпопад вспомнила, как дрожало его дыхание на кончиках её пальцев, какой на ощупь была его талия под её рукой. - Я знала человека – не слишком хорошо на самом-то деле, – быстро исправилась она. Получалось неуклюже, слова не складывались, и Эмма на мгновение прикусила губу перед тем, как сорваться в бессвязные излияния, которые её саму так бесили в чужом исполнении. – Я ему нравилась… Ну, я так думаю. Он вел себя так и говорил так… - в задумчивости она кивнула сама себе. Он поджал здоровую ногу, ожидая продолжения. Руки его были сложены на коленях, больная нога вытянута – наверное, это помогало облегчить боль. Эмма вздохнула, удивляясь, что собирается продолжать: - Он сначала выглядел таким холодным и собранным… А потом вдруг как будто что-то сломалось и он начал распадаться на части, – она встряхнула головой, погружаясь в память. Взгляд её блуждал где-то далеко. – Он что-то искал, говорил, что не помнит, как это – что-то чувствовать, а когда поцеловал меня… То как будто нашел какой-то смысл. Сумел во всем разобраться. Иногда я думаю, мне так никогда не суметь. - Что с ним случилось? – спросил он хрипло, глядя ей прямо в лицо, и Эмма ответила поспешно, чувствуя, как закипают слезы в уголках глаз: - Он умер, – она потерла лицо ладонями и лицо её приняло почти комичное выражение, когда она почувствовала влагу на пальцах. – У него был сердечный приступ и он умер, – она невесело рассмеялась, вытерла глаза рукавом. – У меня на руках. Я ничего не могла сделать. - Мне жаль. Несколько минут они сидели молча, не глядя друг на друга, а потом он передернул плечами. Спросил, всё ещё отводя взгляд: - Поэтому ты поцеловала меня утром? Пыталась найти ответы? Почувствовать? Эмма снова запустила пальцы в шевелюру, опять ощущая себя идиоткой. Она и себе-то с трудом могла объяснить, почему, а уж вслух… Со словами, как всегда была беда. Она вздохнула: - Не знаю. Я… Я никогда не была особенно доверчивой. С моим-то детством… Я сирота, полжизни меня удочеряла то одна семья, то другая. Все сначала казались хорошими, а потом всё разваливалось. Дурь, выпивка... – она глубоко вдохнула, пытаясь успокоиться. Говорить о прошлом всегда было мучительно. – Иногда они даже особенно не заботились обо мне. За меня давали пособие, а больше им ничего нужно не было. Это хуже всего. Когда на тебя злятся – на тебя хотя бы смотрят. Понимаешь? Он кивнул, глядя вниз и, проследив его взгляд, она увидела его искалеченную ногу. Подумала, что если кто-то и понимает – то это он. - Не заботиться легче, - пробормотал он тихо. - Я знаю, - так же тихо согласилась она. Он поднял на неё взгляд, и слабая полуулыбка снова тронула его губы. - Но это не вся правда, - он поднял руку, наставляя на неё палец. - Ты заботишься о каждом. Не хочешь и, наверное, не всегда замечаешь – но заботишься, – «ты» давалось ему с трудом, но, кажется, он вполне справедливо решил, что после всего «вы» будет звучать ещё хуже, и старался изо всех сил. – Хочешь помочь людям так, как никогда не помогали тебе. Сделать вещи лучше. Ты – хороший человек, Эмма Свон. - Я и не думаю, что я плохая, - фыркнула она слабо. - И ты не пуста, - закончил он. Она улыбнулась – слабо, но искренне. Нужно было как-то ответить, как-то показать, что она оценила его долгую речь, и, поскольку своих идей у неё не было, Эмма попыталась представить, что бы сделала Мэри Маргарет, будь она на её месте. В конце концов, если кто и ладил с людьми, олицетворяя в мире Эммы утешение и сочувствие – то это именно она. Эмма потянулась к нему, накрыла его ладонь своей, погладила, надеясь, что он правильно поймет этот жест – успокаивающий, благодарный. - А что насчет тебя? – спросила она, и забралась на кровать с ногами, так, чтобы оказаться с ним лицом к лицу. – С моими мотивами мы разобрались – твоя очередь. Он глубоко вдохнул – брови взлетели почти к линии волос. Похоже, такого вопроса он не ждал, хотя Эмме всё казалось совершенно логичным. Со словами у него, кажется, было так же плохо, как у неё. Он тронул нижнюю губу языком – там, где болел укус. Взгляд его мучительно метался по комнате – он пытался найти правильную формулировку. - Я… Я был один… Очень долго. У меня… У меня нет опыта… Эмма открыла рот – вид у неё был удивленный и печальный, на языке разлилась терпкая горечь. Он окончательно запутался в словах и паузах. Замолчал. - Только не говори мне… - начала она. Остановилась. Закрыла рот. Потом, запустив в волосы руку, словно от этого могло стать легче, продолжила. – Это был твой первый поцелуй? Глаза его на мгновение расширились, брови изогнулись – так, словно он и не думал, что она может считать по-другому. Потом он слабо пожал плечами. Пробормотал: - Ну да. Эмма снова потерла лицо ладонями. Каждый раз, когда казалось, что абсурдней уже не будет – мироздание будто бы оскорблялось и выдавало очередной финт. - Сколько тебе лет? – буркнула она. Он нахмурился. Пошевелил губами, подсчитывая. - Тридцать четыре?.. – это прозвучало скорее как вопрос. Её горло дернулось в удивлении, но она кивнула: - Не так уж плохо. - Для чего? – он снова краснел. Сжал руки на коленях, и смотрел, конечно, не на Эмму – в стену. Словно видел там что-то своё. Объяснять ему, почему, она не стала. Сказала только: - Наблюдение. Он фыркнул. Кивнул. - Прости, что поцеловала тебя, не спросив, - наконец, сумела Эмма сформулировать извинения. Смотрела она прямо на него. - Да уж. Предупреждение… Это было бы неплохо. - Значит, мы можем попробовать снова? – она подвинулась по кровати ближе, про себя задаваясь вопросом о том, что, черт возьми, она творит. Румпельштильцхен был для неё почти незнакомцем. Он не был Голдом. Если следовать теории Генри, он вообще был из другой вселенной. Его следующий вопрос застал её врасплох. - Зачем? – он смотрел на неё, и улыбка его была усталой. Великолепный вопрос, подумала Эмма, прикусывая губы. Если б она ещё сама знала. - Мы встретились совсем недавно, - сказал он, снова отводя взгляд. – Я не хочу, чтобы вы думали, что это… - он сбился с «ты» на «вы», даже не заметив этого – слишком занят был поиском слов. – Что вы обязаны что-то сделать только потому, что думаете, что должны… - Ну-ка, стоп! – воскликнула Эмма, поднимая руку, чтобы прервать его мучительные попытки выразить мысль. Она и так прекрасно всё поняла. – Ты мне говоришь, что думаешь, что я поцеловала тебя, только потому что думаю, что должна чем-то тебе отплатить?! Она выпалила эту неловкую фразу на одном дыхании. - А это не так? - Я сделала это, потому что хотела! – почти зарычала она, и сама удивилась тому, насколько быстрым и уверенным вышел ответ. Покраснела. Повернула собственные слова в голове, пытаясь отыскать в них правду и смысл. Конечно, это не потому, что он красивый, - подумала она, но мозг тотчас воспротивился и выдал мысль что он, конечно, очень красивый, и Эмма поспешно запихнула её в дальний угол, пообещав себе разобраться с этим позже. Он был добр и мягок, совсем не так, как Голд, который в своем всесилии иногда был похож на бандита. Он знал трудности, настоящую боль и страдания ближе, чем она сама, но там, где она искала защиту в вере в себя и в независимости, он искал её в смирении. Вечно неуверенный в себе, вечно испуганный, он знал единственное оружие – смирение. И в нем же – единственный щит. Он был прав, когда говорил о ней. Мягко и без усилия прочел в её сердце сокровенное – желание быть героем, быть спасительницей, изменить жизни людей к лучшему. То, что в попытке устроить чужие жизни, она пряталась от невозможности устроить собственную. Она вспомнила, как Голд легко предсказал её поведение на выборах. Как был на шаг впереди, знал каждую её эмоцию, каждое действие. Она видела то, что роднило их – фраза здесь, жест там – и подо всем этим, под вежливым всесилием Голда, под терпеливым смирением Румпельштильцхена был один и тот же человек – проницательный, тихий, который видел, какие шестеренки крутятся в людях, заставляя их действовать так или иначе. Много раз Эмма говорила себе, что ей не нравится Голд – вне зависимости от того, насколько приятным, или полезным, или интеллигентным, или умным он казался. Она просто не любила людей, которые играют не по «хорошим» правилам и не из-за книги Генри, которая однозначно делила всех на хороших и плохих и обещала победу добра. Просто это было то единственное, рядом с чем она не могла чувствовать себя хорошо ни при каких обстоятельствах. Однако, в процессе своих рассуждений она поняла, что ей нравится Румпельштильцхен. Весь мир ополчался против него, вся его жизнь была одинока и полна боли, но он продолжал упорно трудиться, не позволяя обстоятельствам сломать себя. Он пошел на рынок, потому что это было по-настоящему нужно, хотя не мог не знать, что наткнется на тех мужчин. Он остановился помочь незнакомой женщине в лесу, зная, что никто и никогда не сделает ничего подобного для него. Он дал ей пищу, и одежду, и крышу над головой. Он впустил её в свою жизнь, нарушив привычное уединение. Она вспомнила, как взбесился Голд, когда кто-то ограбил его. Вспомнила, какое у него было лицо, когда кто-то вторгся в его дом. Румпельштильцхен был таким же собственником и одиночкой, но он принял её в свою жизнь, позволяя видеть собственную уязвимость, и верил, что она не станет пользоваться знанием о ней, основываясь только на собственной оценке её характера. Он верил, что она – хороший человек, и хотел помочь. Не потому, что искал какой-нибудь выгоды для себя – как обязательно сделал бы Голд – а из простой доброты. Она поняла, что тронута этой странной смесью, что ей жаль этого робкого деликатного человека. Всю свою жизнь она низводила любую возможность любви на физический уровень, к сексу, потому что тот, кто спит с тобой, безопасен. Тот же, кому ты открываешь душу, разделяя жизни, может ударить в сотню раз больнее, чем любой другой. Но человек, который был здесь, рядом с ней, не смог бы сделать ей больно, даже при том, что она не могла обещать такого по отношению к нему. Она вдруг поняла, что обрушив окружавшие его стены, она ослабила краеугольный камень собственных. Наконец, Эмма осознала, что она сидит, тупо глядя в стену, а Румпельштильцхен смотрит на неё с пристальным интересом. Что он даже слегка склонился ближе. Она задумалась о том, сколько же просидела пялясь в никуда в полной тишине, и покраснела. Кашлянула. - Прости, – сказала она слегка хрипло. – Задумалась. Он кивнул, отодвигаясь. Потер шею и, наблюдая, как сжимаются и разжимаются пальцы, массируя кожу, Эмма вдруг подумала, что ритмичность этого движения напоминает о том, как за работой, он размеренно кивает на каждый оборот прялки. - Эй, - сказала Эмма тихо, придвигая к нему почти вплотную. – Могу я… - Да, - откликнулся он, почти затаив дыхание, почти взволнованно, и что-то в его лице было так трогательно, что долгое мгновение Эмма не могла пошевелиться, просто глядя ему в глаза. А потом – не стала его целовать. Просто обняла, прижалась, чувствуя, как он напрягся в первое мгновение. Как колебался, словно всё ещё не верил, что можно ответить на объятие. Как всё-таки решился – руки, обхватившие её, были жилистыми и теплыми. Она обняла его сильнее, опустила подбородок на плечо. Одной рукой перебрала волосы, вторую опустила на талию. Он выдохнул – она чувствовала теплое дыхание в собственных волосах, чувствовала, как поднялась и опустилась грудь – повернул голову. Она закрыла глаза. Подбородок её потерял опору, а потом она ощутила его губы на своих – нежные, нерешительные. Словно он сомневался, можно ли. Словно готов был в любой миг отпрянуть со своим вечным, похожим на заклятие, «простите». Она улыбнулась в поцелуй и приоткрыла губы, чувствуя, как краеугольный камень её любовно выстроенных стен дрогнул и рассыпался в прах.