В этот раз (Time around)

Глава 11. Свет

Жители деревни редко смотрели на запад. Вечно старались оказаться к нему спинами, глядя только на восток, туда, где небо оставалось чистым и синим. Никто не хотел задумываться о кровавом зареве, казалось, все дружно делали вид, что его не существует. Что нет кровавого ада, который год за годом сжигал детей, оставляя только искалеченные души и истерзанную плоть. Эмма часто думала о том, какая судьба ждет ребенка в этом мире. Она вспоминала Генри – десятилетнего, с его улыбкой, с его доброй душой. Что место, подобное этому, сделает с ребенком, если он будет похож на Генри? Если он будет так же верить в сказки и будет таким же нежным и милым? Посмотрев на другую сторону двора, она поняла, что знает ответ. Румпельштильцхен стоял осторожно, упираясь в свою палку плечом, и обеими руками разворачивал влажную простыню, чтобы повесить её на веревку – сушиться. Она наблюдала за этим бесчисленное множество раз, обычно помогала, и каждый раз не могла удержаться от улыбки. Удовольствие, которое доставляла ему работа, было очевидно. Любая возня по хозяйству была для него наслаждением – он всегда находил в простейших делах ритм и легко входил в него. В качестве уступки жаре – лето здесь было жутко душное и жаркое – он был одет только в нижнюю рубаху, и даже подвернул штаны до колен. Эмма солгала бы, если бы сказала, что не наслаждается зрелищем. Она сидела, откинувшись на нагретую солнцем стену дома, на скамье, которую он закончил всего неделю назад. Со столом, который ему вдруг захотелось смастерить – как только жил без него все предыдущие годы! – по такой духоте было сложнее, но Эмма была уверена, что он справится скоро. Скоро. Она редко употребляла это слово в последние дни, но каждый раз, когда слышала его или всё-таки произносила – сердце болезненно сжималось, словно в предчувствии дороги или беды. Скоро. Он не знал, что почти каждую ночь ей снится Сторибрук. Она слышала голос Мэри Маргарет и голос Генри, и ещё какие-то незнакомые, чужие. Его голос – никогда, пока он не разрушал чары, и она не вырывалась из темноты, оказываясь в его объятиях. Сны пугали её. Заставляли крепче цепляться за этот мир. Эмма наблюдала, как Румпельштильцхен закончил с бельем. Когда он, перехватив палку, обернулся и увидел её – на лице у него расплылась улыбка. Она не смогла удержаться и улыбнулась в ответ. Он выглядел настолько молодым, настолько счастливым, настолько… влюбленным. Она никогда не видела настолько теплого взгляда, как тот, которым он смотрел на неё. Он остановился возле неё, всё ещё тяжело опираясь на палку. Глянул с легкой неуверенностью – так, словно спрашивал, можно ли ему сесть рядом. Он до сих пор иногда сомневался, мялся, не решаясь иногда на простейшие проявления привязанности. Она засмеялась, и потянула его за запястье, заставляя усесться. Он улыбнулся этому и послушался. Опустил голову, отчего волосы привычно упали на глаза. Эмма тут же потянулась, заправила их ему за ухо. В своем странном состоянии предчувствия беды она не хотела пропустить ни одного выражения на этом лице. Вдруг вспомнился Голд, который был старше и горше. Любили ли его вообще когда-нибудь? Эта мысль причинила внезапную боль, и улыбка искривилась, становясь печальной и болезненной. Конечно, он заметил. Коснулся её руки, глаза темнели от беспокойства. - Ничего, - сказала она, встряхивая головой. Тронула выступающий живот. Румпельштильцхен помог ей приспособить платье под беременность – сделал талию шире. Она до того и не знала, что он умеет шить. Вообще, это было совершенно неожиданно. Просто однажды Эмма поняла, что у неё сбился цикл – слишком долгий перерыв, чтобы быть совпадением – и только тогда сообразила, что как-то совсем не думала о том, чтобы предохраняться. По правда сказать, она и не знала толком, как в этом дремучем веке женщины решали эту проблему. Вообще, Эмме казалось, что она должна разозлиться. Рвать на себе волосы, обзывать себя инфантильной идиоткой без мозгов, напиться, в конце концов… По крайней мере, так она сделала бы раньше. Но этот человек не был отцом Генри. Он, как бы глупо и наивно это не звучало, был хорошим, добрым человеком. И он любил её. А она – его. Они сидели бок о бок, наслаждаясь ветерком, который хоть немного разгонял жару. Эмма подтянула на скамейку ноги, положила голову ему на плечо. - Нам нужно как-то назвать ребенка, - сказала она вдруг. Он фыркнул почти насмешливо: - Ну да. Это, конечно, главное. - Сам знаешь – это серьезно и нам нужно это обсудить. Когда он поморщился, кривя губы, она мягко ткнула его под ребра: - Брось. У тебя прекрасное имя. - Оно слишком длинное, – извиняющим тоном пробормотал он. – Меня назвали в честь отца, – улыбнулся, видя, как Эмма слегка нахмурилась, встревоженная. – Не волнуйся. Я не собираюсь продолжать эту славную традицию. Как звали твоих родителей? Мою мать – Марчен. - М-м-м… - Эмма мгновение колебалась, чувствуя легкий холодок, пробежавший по спине. – Белоснежка и Прекрасный Принц? Он поднял кончики пальцев к губам, стараясь не рассмеяться, но не преуспел. Эмма снова ткнула его под ребра. - Кому смеяться, так не тебе – мистер Четыре Слога! Он скорчил гримасу, душа смех. Преувеличенно нахмурился: - Думаю, мы всегда можем сдаться и назвать его Рэмма. Она засмеялась, тряся головой: - Я хочу придумать ему особенное имя. Я рассказывала о Генри… - Твой сын, который остался там, - мгновенно посерьезнев, кивнул он. - Не я дала ему имя. Я оставила его, и растили его чужие люди. Женщина, которая приняла его, назвала его Генри. Имя было единственной вещью, которую я могла ему дать… И не дала. - Я уверен, ему нравится. Генри – совсем не ужасное имя. - Когда я носила Генри… - она обняла живот ладонями, словно стараясь ощутить, как бьется там, внутри, новая жизнь. – Мне всё казалось кошмаром. Я не хотела быть там, я не хотела делать то, что делала. Я не хотела его. Но теперь, когда я его встретила… Мне жаль, что я не сделала всё по-другому. Надеюсь, смогу хоть сейчас исправиться. Ради Генри и ради малыша. Он кивнул, глядя, как колеблется влажное белье на ветру. Эмма видела, как потемнел его взгляд, когда он посмотрел налево, туда, где небо болезненно пульсировало алым. Несмотря на жару, ей стало вдруг очень холодно. - Как будто весь свет ушел из мира, - сказал он тихо. Эмма взяла его за руку, крепко переплела пальцы – так, словно никогда больше не собиралась отпускать. - Всегда есть свет, Румпель. Если я чему-то и научилась – так только этому.

***

Эмма со стоном откинулась на кровати: - В последний раз говорю, - почти рыкнула она, не смотря на слабость чувствуя себя раздраженной и готовой чуть ли не пинками выгнать Румпельштильцхена из дома. – Я в порядке. - Ты в порядке сейчас. Но если что-то случится… Она приподнялась на локтях, дернула головой, стряхивая спутанные волосы с глаз. - Что-то вроде решившего слишком рано вылезти ребенка? - Ты не… - он крепко сжал палку – костяшки пальцев побелели и жест был напряженным, почти испуганным. – Не шути так! - Успокойся, - она потянулась к нему, мягко взяла за руку. Даже такое простое движение потребовало усилия, и он послушался. Сел рядом на кровать, которая у них давно уже стала общей. Вздохнул. Склонился к ней, прижимаясь щекой к животу. Закрыл глаза. - Я не должен уходить, - шепнул он. - Должен, - ответила она, погладив его по волосам. Пропустила их сквозь пальцы. – Ты и так слишком долго откладывал. - Гренельд рассердится, - пробормотал он. Напрягся при мысли об этом. – Она, наверное, уже сердится… - Румпельштильцхен, - Эмма нежно погладила его по щеке кончиками пальцев. – Тебе нужно обменять пряжу на шерсть. Нам нужны деньги. Ну же. Всё будет хорошо. Он издал странный жалобный звук – что-то среднее между всхлипом и вдохом – прижался к ней теснее. - Это плохо – оставлять тебя одну. - Ты же не уезжаешь надолго. Ты просто… идешь на работу. - На другую сторону леса! Если здесь что-нибудь случится, с таким же успехом я могу быть в столице. Она успокаивающе погладила его по спине – он слишком повысил голос, чуть не сорвавшись в крик. - Тише, тише… Тебе кто-нибудь говорил, что ты слишком нервный? - Нет. И что это должно значить? - Что ты слишком сильно волнуешься. - Иногда я думаю, что это ты волнуешься слишком слабо. - Всё будет хорошо.

***

Эмма закричала, с силой запрокидывая голову. Пот ручьями тек по её шее, платье облепило спину. Внизу, между её ног, Вероника – деревенская повитуха – кивала почти отчаянно: - Вижу ребенка… Ну же! Ещё немножко… - Немножко?! – зарычала на неё Эмма, хватаясь за одеяло так, что, казалось, грубая ткань давно должна была разорваться под её ногтями. - Последний раз, - Вероника опустила руки в ведро с водой, стоящее тут же. С плеском ополоснула их. - Я стараюсь! – она снова зашлась в крике – спину прошила острая боль. Изо всех сил Эмма пыталась сосредоточиться на чем-нибудь ещё – на потолке, на собственных руках, на суетящейся Веронике – но не могла. Трудно отвлечься, когда из тебя выходит что-то, что по ощущениям чуть ли не больше Фольксвагена. Впервые Эмма поняла, как же она должна быть благодарна за обезболивающие, которыми её пичкали, когда она рожала Генри. Наконец, она приподнялась на локтях, и напряглась так, что перед глазами заплясали ажурные алые кольца. Бедра её вскинулись, раскрываясь. Обратно она упала, снова захлебнувшись криком, но он отступил, а потом Вероника всунула ей в руки грязный хнычущий сверток. - Мальчик, - шепнула она с почти благоговейным трепетом. – У тебя сын, Эмма. Медленно Эмма обняла ребенка. Он был прекрасен – десять пальцев на руках и десять на ногах, ежик мокрых темных волос. Она задумалась о том, какого цвета у него глаза, но малыш отворачивался, моргал, и сказать точно было нельзя. - Какой легкий… - прошептала она, гладя ребенка по лицу, успокаивая его, не давая хнычущим всхлипам перейти в настоящий плач. – Эй, малыш… Твой папа ещё не вернулся… Как он удивится, когда тебя увидит! Она подняла глаза на Веронику. Улыбнулась благодарно. Они вместе прошли долгий путь – от неуклюжих бесед у колодца и до этого момента – и женщина улыбнулась ей в ответ. - Он прекрасен, – сказала она мягко. – Дай я выкупаю его, а ты отдохнешь. Эмма кивнула, соглашаясь, но прервать объятие не смогла. Так и держала ребенка – крепко, так крепко, как только могла, не боясь что-нибудь ему сломать. - Хорошая идея… - шепнула она, чувствуя себя грязной и выжатой досуха. Сил не было, и не могло быть… Закрывая глаза, проваливаясь в сон, она ощущала себя по-настоящему счастливой.

***

- Эмма… Она застонала и попробовала перевернуться на бок. Тело не слушалось. - О боже, Эмма! Пожалуйста… Она подняла руку и потерла лицо ладонью. Во рту пересохло. Хотелось есть. И ещё слегка звенело в ушах – она встряхнула головой, стремясь избавиться от звона. - Ты очнулась! Не может быть! Я так волновалась, я… Медленно, мучительно медленно, Эмма отняла руку от лица. - Нет… - Эмма? Что-то не так? - Нет, нет, нет… Этого не может быть… Этого не должно быть! - Эмма, милая, что не так?.. Её обняли, прижали к груди, утешая, и Эмма мучительно застонала. Стон перешел в рыдания. Она содрогалась всем телом, плечи тряслись, слезы текли по щекам, и Мэри Маргарет обнимала её, плачущую, сильно и крепко. - Всё хорошо, Эмма. Всё хорошо. Ты дома… Конечно, она не понимала, почему Эмма зарыдала, почти завыла, ещё сильнее.