Гений поневоле

Я озадаченно рассматривала темно-багровый мир и раскинувшуюся в небо кроваво-алую луну. — Это гендзюцу? — Да, — отозвался тот, что затянул меня в это пространство. Даже в иллюзии, Куро все так же выглядел иначе. Даже здесь он не изменил своему текущему облику. Светлые пушистые волосы, темная одежда и багровый оттенок глаз, в которых я отчетливо увидела неизвестный ранее рисунок с черными линиями. Что-то похожее я видела у Итачи. — Мангеке шаринган, — пояснил Куро, уловив мой заинтересованный взгляд. — Высшая ступень додзюцу. С его помощью мне доступны особые способности клана Учиха. Время в этом Цукуеми течет так, как нужно мне. В реальности пройдет секунда, здесь — час. — Удобно… Куро мягко улыбнулся. — Никто не знает о том, что у меня есть мангеке, даже Данзо. Впрочем… я сам не знал об этом до тех пор, пока моя память не начала возвращаться. Впрочем, не о том речь. Возможности мангеке в высшей степени поразительны, это — высококлассное гендзюцу. И я думаю, оно нам поможет. Ты ведь плохо помнишь то «будущее», верно? Цукуеми. Техника, которая обманывала все чувства противника, заставляя его проживать удобные для пользователя моменты. Основное предназначение которой — пытки и добыча информации. — Шиками, — Куро взял мою руку, и меня будто бы пробило током. Мать моя, эти ощущения до безумия реальны! Я чувствовала каждой клеточкой своей кожи теплую ладонь Куро, так, словно бы все это происходило наяву. «Совсем как Итачи», — окатила меня холодом внезапная мысль. — «Там тоже все было совсем как наяву…» Нет, даже круче, чем наяву. Ощущения боли были настолько правдоподобны, что я даже не могла сказать, где — в Цукуеми или в реальности — было болезненней… Это пронзительное, до ужаса живое воспоминание все еще легко вставало перед глазами, вызывая где-то в печенке фантомное осязание проходящего насквозь инородного режущего предмета. Куро обеспокоенно заглянул мне в глаза и, не заметив ответной реакции (я сосредоточенно представляла себе распоротый живот), вдруг взял меня за щеку и потянул в сторону. Боль в щеке отрезвила меня, и я обиженно уставилась на Куро, который вдруг усмехнулся и успокаивающим тоном, будто бы разговаривал не со мной, а с ребенком, произнес: — Шиками, просто представь. Я тебе помогу. Ах точно, представить. Представить не боль, а представить то, что я помню. Цукуеми отлично подходит для извлечения нужной информации, да? На удивление, память отозвалась так легко, будто бы только и ждала этого. Я услышала шум голосов, будто бы где-то на фоне, и нахмурилась сильнее, стараясь восстановить в деталях как можно больше. Голоса становились громче, и я, не выдержав, распахнула глаза. И удивленно ахнула, обнаружив себя в абсолютно другом пространстве. Моя память действительно хранила в себе многое. Например, она могла детально пересказать все то, что я однажды видела, почти что слово в слово. Мы с Куро были невидимыми зрителями, начиная от появления Кьюби до момента ухода Саске из Конохи. Все это будто бы пронеслось потоком отрывочных воспоминаний, смазанных блюром и пылью. Но даже так можно было вполне понять, что к чему. Куро озадаченно хмурился, наблюдая записанные в моей голове истории, и я вполне могу его понять. Это было больше похоже на чтение анимированной книги, нежели на настоящие видения будущего. К черту, я сама уже не знаю, было ли это в самом деле. Сама концепция, что где-то там существует мир, в котором наш мир является лишь выдумкой, — поистине великолепна и в той же мере кощунственна. Что там когда-то говорил Орочимару? Это был эксперимент на связь с Иным миром? Интересно, а сам Орочимару догадывался о том, какие знания теперь у меня в голове? Ведь под Иным миром он явно подразумевал не параллельный мир, а мир мертвых. Ведь то, что в процессе эксперимента я вдруг стала ощущать себя другим человеком… Об этом он ведь и не знает, я полагаю. В это не слишком-то и поверили все те, кому я рассказывала. В конце концов это назвали техникой видения будущего, а не техникой знакомства с прошлой жизнью. Впрочем, это все может быть одной большой побочкой. Иной мир, другой мир, параллельный мир? Кто вообще за это отвечает? Может, это и есть один большой и необъятный потусторонний мир. Повинуясь моим мыслям, картинка вдруг изменилась. И Куро внимательно уставился в плотный туман, откуда вдруг донеслось звонкое: «Я в школу!». Ох ты ж мать моя, нам не надо… Но покатившийся с горы камень уже было не остановить. Моя память отзывалась легко и непринужденно, будто бы задев одну струну, звенела другая, и так далее, пока отдельные звуки не зазвучали цельно и мелодично. Иногда в сером облаке прорисовывались знакомые силуэты и торчащие в небо многоэтажки; оттуда доносился далекий, почти бесцветный голос каких-то моих знакомых, одноклассников, родителей… Все то, что я хранила в себе долгие годы под замком, спрятав, закрыв ото всех. Я наклеила на этот бескрайний хаос надпись «ненужное», и до сих пор почти никогда и не заглядывала туда. В самом деле, зачем, живя одной жизнью, проживать еще и вторую? Но я жила. Я существовала. Да, я не должна была всего этого помнить и знать. Никто ведь не знает. Но это «не должно» вовсе не значило того, что я действительно не держу это в своей голове. Воспоминания о просмотренном когда-то там, в другой жизни, аниме задержались у меня гораздо дольше и проросли корнями куда крепче, и это вполне понятно и объяснимо, ведь в них я вцепилась когтями и зубами, это было все, на что я могла положиться в момент потери памяти. И хоть эти знания глобально никак мне не пригодились, не изменили мир к лучшему или к худшему… Но они были ближе и четче, нежели те, которые я прятала в коробке. Подобно пыльным и старым вещам, воспоминания обо мне как другом человеке были поблекшими и потертыми. Но даже так, они все еще были. Здесь было многое… Какие-то обрывки школьной жизни, кусочки-отголоски переругивающихся родителей… иногда сквозь туман прорывались шутки старшего брата. Здесь было все, вперемешку. Иногда отрывки были тяжелые и темные, похожие на дождевые тучи, а иногда сквозь них прорезались лучи солнца, и сердце наполнялось теплом и радостью. Я помнила, как пекла с папой свой первый торт, или как гуляла с мамой по берегу летнего моря. Как помнила и то, какой горькой и тяжелой стала подростковая пора. Как в один момент все рассыпалось острым и режущим стеклом от жуткого слова, прозвучавшего с экранов телевизоров, заголовков новостных чатов и от испуганных родителей. Последнее воспоминание не сохранило каких-либо прощальных слов или же завершающих красных нитей судьбы, оно перекрывало все оглушающим взрывающимся шумом, сносящем на своем пути все построенное и нажитое за недолгие шестнадцать лет. Коробка с духами прожитого растворилась в красном мире Цукуеми. — Эксперимент Орочимару, — хрипло вдруг произнес Куро, — был не про будущее, верно? Я кивнула и присела на колени. Трава, обманчиво окрашенная в розовый отблеск красной луны, ласково прошуршала под ладонями. Снова, такая поразительная реальность… Я задумчиво погладила распустившийся рядом от меня маленький цветочек с фиолетовыми лепестками. — В это сложно поверить, но так оно и есть. Я помню не только то, что должно случиться. Но и то, что случилось когда-то со мной… — я краем уха услышала шорох травы. Куро сел рядом со мной, и я почувствовала на себе его взгляд. — Иногда я думаю… А что, если это просто один большой сон? Как одно большое Цукуеми, вот. Это пространство такое же реальное и осязаемое, как и настоящий мир. Что, если все это мне лишь снится? Такая мысль нет-нет, но возникает время от времени. Например, в кошмарах… Или же поутру, когда ты только проснулся. Словно навязчивый дятел, который стучит по многовековой коре в поисках пищи, мысль то прилетала, то улетала, но неизменно возвращалась. Ведь момента собственной смерти я так и не запомнила. У моих воспоминаний не было завершающего элемента. Это — та правда, которой я всегда избегала. Что, если та, другая я, не умирала? В таком случае теория про затянувшийся сон становится весьма привлекательной. — Один большой сон, — задумчиво протянул Куро. — Хотел бы я, чтобы все это было сном. Ведь сон, он нереален. Им можно управлять — так же, как и этим Цукуеми. Повинуясь его воле, цветок с фиолетовыми листьями вдруг вырос в величину и превратился в куст нежно-прекрасных глициний. В лицо ударил теплый ветер, и я вдруг почувствовала, как земля под ногами утекает, превратившись в песок. Теперь мы сидели на песчаном берегу реки, а нас полотном окружал теплый летний вечер. — Я бы хотел превратить в иллюзию все то, что причинило нам боль. Все, чтобы прожить приятные моменты жизни снова и забыть все плохое. Не самое плохое забвение, да? Вот только… Когда ты можешь управлять сном, ты должен понимать, что происходит, иначе сохранить сказку не получится. И это проблема… Ведь знаешь, в чем заключается самая главная прелесть любого сна? — В том, что ты отдыхаешь? — предположила я. Куро улыбнулся уголками губ. — Верно, когда ты управляешь реальностью, ты никогда не отдыхаешь, и сны нужны нам, чтобы расслабиться… Жизненно нужны. Он на мгновение замолчал, разглядывая темное небо. — А ещё прелесть любых снов в том, что обычно ты никогда не знаешь о том, что это — сон. Внутри сновидения все кажется таким настоящим и естественным. И раз так… — Куро взглянул на меня и улыбнулся. — Почему бы не поверить в реальность этого одного большого сна? Может, он не так уж и плох? Я непонимающе уставилась на него. — Это звучит абсурдно. Какой в этом смысл? В эту самую минуту Куро снова был собой — именно таким, каким я помнила. С темными курчавыми волосами, распушившимися на ветру. В плотной одежде с высоким воротником и Учиховским символом на спине. И в его черных, похожих на бездонные тени, глазах отражались огни далеких звезд. — В том, что сон или нет, но я хочу жить настоящим, здесь и сейчас, — мягко пояснил Куро. — Чтобы, когда этот сон закончился, я точно знал, что прожил его не зря. Он аккуратно коснулся соскользнувшей мне на лицо длинной пряди и медленно убрал ту за ухо. Я завороженно наблюдала за бледной, будто бы фарфоровой рукой, которая двигалась мягко и изящно, будто бы стараясь растянуть мгновение. — Ведь всему однажды приходит конец. Он может наступить сегодня, завтра или через сотню лет. Ты никогда этого не узнаешь. Но… ведь это не делает эту реальность ненастоящей или фальшивой. Я нахожусь здесь и сейчас, прямо тут, с тобой. И знаешь… Этот момент мне кажется таким настоящим, впервые за долгое время. Я хочу ценить каждую секунду этой безмятежности. Мне не важно, что за воспоминания ты хранишь с собой, ведь это не делает тебя кем-то другим. Я знаю тебя как Шиками из клана Нара, и все происходящее с нами здесь, в Цукуеми, или же наяву, не делает эти моменты менее ценными. Признаться, его слова прозвучали так честно и открыто, что я растерялась. По всем законам романтики, у нас сейчас должен случиться поцелуй или же признание в любви? Но я не чувствовала этого… Вместо этого сердце сжалось от ощущения надвигающейся опасности. Дежавю… Что-то такое, очень важное, Куро сказал мне перед тем, как нас чуть не убили. И сердце тут же зашлось в бешеном танце, ведь даже обстановка вокруг нас очень сильно напоминала тот самый вечер. Тихие темные сумерки, стрекот сверчков на фоне, и этот очаровывающий взгляд, на который я до сих пор ведусь, как малолетка, будто бы между нами не было этой дыры сроком в одну смерть. А мне совсем недавно Итачи помог восстановить все в памяти до мельчайших деталей. Очень даже подходит для развития психологической травмы, ха. Я с ужасом поняла, что мне срочно нужно что-то изменить, что-то сделать, чтобы исправить возникшую в голове закономерность с последующей смертью одного из нас. Что-то, что будет отличаться от того, что случилось однажды и преследовало меня в кошмарах. — Мне нужно подумать… Все, что ты сказал, звучит убедительно, — быстро проговорила я. — Можно я последую твоей теории и сделаю этот момент еще более ценным? Куро медленно кивнул. И я, не забыв мысленно проклясть себя за излишнюю поспешность, а также пожелать себе потом медленного самоуничтожения, приподнялась на ладонях и, уловив в ставших внезапно близко-близко темных глазах промелькнувшее удивление, зажмурилась… и прикоснулась к губам Куро. И все, весь мир застыл и растворился. Мои пальцы сжали иллюзорную траву, в то время как все внутри сосредоточилось на ощущении прохладных губ и пронзительной тишине, накрывшей меня со всех сторон. Вдруг замокли сверчки, исчезло ощущение теплого ветра, а пальцы, только что сминающую зелень, почему-то схватили воздух. Озадаченная, я открыла глаза… И обнаружила себя и Куро посреди красной пустоты, где не было ничего, даже земли и неба. Я тут же отстранилась, мысленно сгорая от осознания случившегося. Что я только что сделала?! — Кажется, я потерял контроль над Цукуеми, — тихо сказал Куро, отводя взгляд, и медленно коснулся пальцем своей губы. — Это… было самое неожиданное, что только могло произойти. Ну вот! Я знала же! Знала, что секундный порыв обернется стремительным падением куда-то вниз! Будь мы не в Цукуеми, уверена, на моих щеках вспыхнул бы самый настоящий румянец! Хм, ну зато мне теперь не так страшно. И ощущение надвигающегося чего-то, что точно пойдет не так, послушно исчезло, покорно растворившись в волне нахлынувших эмоций. Не так?! Ну, теперь все точно пошло совсем не так, не по плану и не туда! И куда, спрашивается, делись все те умные мысли, что я передумывала внутри себя?! — Я… Я… в общем, я решила, то есть… Я ничего не решила!.. Прости, — пискнула я. — Давай забудем, и вернемся к тому, с чего начали? Мы хотели посмотреть мои воспоминания, чтобы найти что-нибудь на Орочимару! Вот, это очень важно! — Шиками, — мягко позвал меня Куро. — Ты что, смутилась? — Конечно, я смутилась! — вспыхнула я. — Это все-таки был мой первый поцелуй! — Мой тоже, между прочим, — хмыкнул Куро и подмигнул мне. — И ты его вероломно похитила. — Разрешаю тебе это забыть, — буркнула я. — Поздно, — развел руками Куро, улыбаясь. — Шаринган запоминает все с первого раза и навсегда. Моментальная память. — Ты сейчас хвастаешься или сожалеешь? — скрестила я руки на груди. — Я вот-вот начну сожалеть. — Тебе не понравилось? — произнес Куро, и в его словах прозвучало сожаление. — Прости. Я забыл, что в романтичных историях над нами должна распускаться сакура. — Именно, моя романтичная история безнадежно испорчена, — вздохнула я. — И за пределами Цукуеми над нами нависает потолок подземелий Орочимару. Все, что произошло здесь, останется здесь… И у нас есть проблемы понасущнее первого поцелуя. Давай обсудим их потом, как разберемся с шипящей проблемой? Я отчаянно пасовала. Я не готова была обсуждать ничего прямо сейчас. И прославленная аналитическая черта Нара даже тут взяла верх и холодно отсортировала по полочкам наилучший исход для меня. Подумать, подумать и еще раз подумать — вот какой стратегии придерживалась я всегда. И собиралась ей следовать. Глушащие разум чувства отвлекали, мешали, не давали сосредоточиться, вносили хаос. «Отложи их, когда вокруг будет спокойно. Опасно вмешивать чувства, когда вокруг неизвестность и неуверенность». — Хорошо, давай обсудим это позже, — легко согласился Куро, и я бесшумно выдохнула. Умную мыслю о том, что в будущем разобраться будет еще сложнее, я безжалостно выкинула прочь.

***

— Он умел менять тела, — ошарашенно прорезюмировала я. — Но как он это делал? Увы, то, чего я не видела, узнать невозможно было. Куро после просмотренного стал еще более задумчивей, чем был до этого. Я же печально придумывала план, что нам делать… И это было фиаско. Даже с шаринганом, возможно, мы не сможем одолеть Орочимару, который одолел аж Третьего Хокаге. Точнее, случиться это должно было через пять лет примерно, но это не отменяет того факта, что змей — ужасный противник, нам не по силам. — Тебя он отпустит, — спустя какое-то время сказал Куро. — Не переживай, Шиками. — А что насчет тебя? — Мы с ним кое о чем договорились, так что за меня тоже можешь не переживать. Я хмуро уставилась на него, ощущая всколыхнувшееся внутри раздражение. — Ты так и не сказал, о чем вы договорились с Орочимару. — Это… не так важно. Несмотря ни на что, Куро все еще что-то скрывал от меня, и это… раздражало. И дело тут было даже не в том, что у меня, возможно, были какие-то собственнические чувства по отношению к одному конкретному Учиха, а в том, что в данной ситуации мы с ним в одной лодке и должны действовать сообща. — Если я чего-то не знаю, я не смогу придумать план. Ты должен знать, я в этом хороша. Что, если договор с Орочимару — о чем бы это ни было — работает как ферзь на поле для шоги? Иными словами, что, если его детали могут быть важны? Куро печально улыбнулся. — Возвращайся в Коноху, Шиками. Как можно скорее. Он тебя отпустит, я уверен. Чем быстрее ты доберешься до Конохи, тем лучше. Сразу же зови на помощь. Думаю, Третий не должен остаться в стороне. — А как же ты? — Я продержусь до этого момента, Шиками. Видишь ли… Орочимару заинтересован в том, чтобы я был жив и в своем уме. Так что со мной ничего не случится. Из тебя хреновый лжец, Куро. А еще хуже то, что ты отчаянно не хочешь вмешивать в это меня. Неужели ты не понимаешь, что, попавши в болото, одному из него выбраться почти невозможно? Я сложила руки на груди и глубоко выдохнула. — Ты не оставляешь мне выбора. Твоя сделка с Орочимару случайно никак не связано с тем, что Орочимару умел менять тела? Повисшее между нами молчание было подобно раскату грома. Глаза Куро широко распахнулись, кровавое месиво в радужке будто бы вспыхнуло… и тут же погасло. Он горько улыбнулся. — Тебя опасно недооценивать. Наверное, я просто очень сильно не хотел причинить тебе боль… снова. «Снова, да? То есть, когда Орочимару стал бы тобой, это, конечно же, никак бы меня не задело, да?» — я хотела сказать это, но промолчала. Лишние эмоции нам сейчас совсем не нужны. Только холодный, неприступный разум. — Касательно сделки, ты права, — твердо сказал Куро. — Наш договор именно об этом. Взамен на твое лечение, я обещал Орочимару свое тело.