Красный Рассвет

Камо, как и обещал, вернулся позже, на этот раз удачно застав Тира в полном одиночестве. Мужчина безвольно лежал в ворохе пуфиков. Рядом, на маленьком табурете, стояла пепельница, полностью забитая все ещё слабо дымящимися бычками. В кабинете было темно и душно. — Надеюсь это срочно, Камо. Сейчас мне самому нужна помощь, — просипел севшим голосом мужчина, приподнимаясь на локтях. Подросток прошел в кабинет, предусмотрительно закрыв за собой дверь. Присел на корточки напротив Тира, вынул из кармана флакон с прозрачными капсулами. — Я не хочу их принимать, заберите. — В чем проблема? Ты же хотел поговорить с Мназоном, иначе никак, — буркнул мужчина и подтянувшись, подхватил с пола пустую пачку сигарет. — Черт возьми, опять закончились. Мальчик вложил в вытянутую руку Тира флакон, забрав себе пустую сигаретную пачку. — Мназон не хочет, чтобы я портил этим тело. — Это он тебе лично сказал или приснилось? Слушай, Камо, у тебя напрочь отсутствует связка с Мназоном. Даже если бы ты разом проглотил весь пузырек, то вряд ли бы достучался до него. Зато все внутренности вместе с мозгами завязались бы в причудливый бантик. — Тогда я тем более не понимаю, зачем вы мне дали эти капсулы, — возмутился мальчик. — Они дают не гарантии, а шанс. Не понимаешь? Смотри, — Тир окончательно принял вертикальное положение, поджав под себя левую ногу. — Всех детей обучают писать, читать, так? Затем усложняют программу, вводят новые дисциплины вроде физики, химии или философии, но тот факт, что детей этому обучают вовсе не гарантирует того, что каждый из них в будущем напишет бестселлер, откроет новый закон или выведет уникальную формулу. Однако процесс обучения дает каждому из них шанс. — Это другое, — возразил мальчик, но с явственным сомнением в голосе. — Нет, разницы никакой. Ты сам это знаешь и понимаешь. Просто признайся, что испугался. В этом нет ничего постыдного, особенно после всей этой шумихи с обезумевшим архивным ловчим. — Тир открыл флакон, высыпав в ладонь парочку капсул. — Знаешь почему у Горских так мало психологов? Камо отрицательно мотнул головой, пряча взгляд под длинной неровно подрезанной челкой. — Потому что никто не верит, что у вас есть души. Для мира за Горскими стенами каждый из вас — пустая оболочка с рядом навыков для одной единственной цели — убивать ржавых порождений. Мальчик не вздрогнул, даже не задышал чаще. Он не верил в сказанное, но был готов это признать. В конце концов, если так думают все люди, то какая разница есть у жалкой горстки ловчих и фантоматов душа или нет? Камо поправил длинную челку, и в вечерней полутьме кабинета его глаза ярко блеснули желтым. — Красивые у вас все-таки глаза, — улыбнулся Тир. — У Эрры похожие, только у неё радужка желтая, а не весь белок. — Эрра другая. — Вы все другие, — вздохнул мужчина, осторожно прикоснувшись пальцами к груди Камо. — Особенно здесь. Мне жаль, что твоя связка с Мназоном такая слабая, но вряд ли Горские могут это исправить. Так случается, придется с этим смирится. Для тебя возможно так даже лучше. Ты единственный и полноправный обладатель своего тела. Он протянул капсулу трансмутата, но Камо не шевельнулся, и тогда Тир силой вложил её в голубоватую ладошку и сжал ее в кулак. — Они единственное, что может тебе помочь. Дать шанс. Камо что-то пробурчал себе под нос, привстал, собираясь уходить, но Тир всё ещё крепко сжимал его за кисть. — Я очень надеюсь, что ты меня понял, Камо. Ведь так? Он хотел кивнуть, хотел, чтобы этот человек как можно быстрее разжал пальцы, и он был так близок, полностью готов смиренно кивнуть… Но что-то горячее растеклось по грудной клетке, обволакивая собой кровеносные сосуды, разжигая и ускоряя сокращения сурьи. В груди раздался тихий удар, удар какой бывает только у человека с настоящим сердцем. Тир, сжимающий пальцами кисть мальчика нахмурил брови, едва заметные складки собрались на высоком лбе. Его большой палец, зажимающий кожу, отчетливо уловил пульс. Мальчик дернулся назад и Тир, удивленный, разжал пальцы. Оба пристально посмотрели друг на друга. Один в страхе и неуверенности, другой в немом удивлении. Тир резко соскочил с пуфиков, пролетел мимо мальчика к рабочему столу и выдвинув нижний ящик, прислонил пальцы к электронной панели. Красные лампочки на камерах погасли. Он медленно обернулся к Камо, застывшему на месте. — Значит Мназон не хочет, да? Нет-нет, не бойся. Можешь присесть, мы просто поговорим, и никто об этом не узнает, — он кивнул в сторону выключенных камер.— Никто не увидит, а я ничего не расскажу. Камо всё ещё был в замешательстве, не зная, как успокоится и как лучше себя повести. Немного помявшись, он всё же присел на ещё теплые пуфики. Тир убрал флакон с трансмутатми в стол. — Для начала… Часто у тебя сурья так себя ведет? Камо, не бойся, я правда ничего не расскажу. — К вам приходил Метинский, — враждебно пробормотал мальчик, словно одно упоминание этой фамилии выражало в себе образ врага. — Приходил, приходит и будет приходить ещё очень долго. У меня с ними подписан контракт, а ещё они инвесторы у Горских. В этом нет ничего странного, и я уверяю тебя, что особой дружбой наши с ними отношения не отягощены. Я ведь член семьи Черграва, а мы на стороне ловчих. Всегда. Камо всё ещё молчал, сильно сжав руки на груди. — Ладно, если не веришь мне, то поверь Эрре. Ты же знаешь какие мы с ней дружные? — Она психичка. Тир криво усмехнулся, но возражать не стал. — Кто-то вроде неё не стал бы верить предателям, не так ли? — Только если вы очень хорошей лжец. — Ну хорошо, — устало вздохнул психолог, едва уловимым движением, набирая на панели код. — Если так, то можешь идти к себе и хорошенько отдохнуть. Не смотри так, можешь идти. Мальчик неуверенно встал, дошел до двери, дернул ручку. Кабинет был открыт, он действительно мог уйти. — Но чтобы ты знал на будущее, — в пол голоса сказал Тир, прежде чем Камо успел сделать шаг за порог, — сокращения сурьи очень вредно для ловчих. Примерно так же, как остановка сердца для людей. Камо не ответил, но ручку двери отпустил. — Так что, мы всё-таки поговорим? — заметив замешательство мальчика, спросил мужчина. Мальчик переступил с ноги на ногу, глядя на мягкое, полное дружелюбие лицо Тира. Затем всё же закрыл дверь, вернулся обратно в центр комнаты и сел на край дивана, что стоял напротив рабочего стола. — Сурья уже давно… — он осекся, напрягся, стараясь подобрать наиболее подходящее слово, но быстро сдался. — Она бьётся как человеческое сердце с уже около двух лет. Зимой не чаще раза в неделю было, но тогда я этого почти не замечал. Только вот с наступлением этой весны удары стали сильнее и появилось жгучее чувство в груди. — Оно появляется после сокращения или перед ним? — Перед, но потом грудь еще долго горит. Сейчас тепло доходит даже до пальцев рук. Тир нахмурился, оттер капельки пота со лба тыльной стороной ладони. — И почему же ты столько молчал? Не из-за Метинских, уж точно. Среди цветных какие-то слухи ходят? Может вы что-то странное слышали? — Нет! — возразил мальчик. — Я собирался сразу рассказать, как только удары сильнее стали, но это же случилось сразу после того взрыва архивного ловчего… И я знал, что у него тоже сокращалась сурья. — Тем более нужно было рассказать! — Чтобы и меня казнили? — Камо внезапно всхлипнул. Его мерцающие желтизной белки налились влагой. — Я подумал, что если буду осторожней, то всё пройдет. Глупо, но ведь тот ловчий что-то делал в лаборатории, а я бы ничего не делал! — Начнем с того, что того ловчего не казнили. Не разобрали на органы и тем более не отправили в ссылку за границы Мглита. Его, как и всех больных отправили на лечение, — мужчина устало улыбнулся. — Вот это я советую тебе рассказать и другим ребятам, которые думают иначе. Камо не ответил. — А по поводу ничего не делания, молодой человек, то это ничем не лучше. Ты знать не знаешь, чем болеешь и какие у этого могут быть последствия. Ты меня понимаешь? Мальчик кивнул. — Ладно, идем дальше. Помимо сокращений сурьи ты наблюдаешь ещё что-нибудь необычное? Может быть фантомные боли в области десен, глаз или спины? — Десны иногда побаливают. — Нет, я не про сами десна. Не создается ощущение, словно у тебя есть ещё зубы, больше, словно выходящее за пределы ротовой полости? Мальчик приложил ладонь к щеке, надавил двумя пальцами и словно таким образом проверил всё необходимое, отрицательно мотнул головой. — Ясно. Дальше, что на счет сновидений. Часто их видишь? — Да, почти каждую ночь. — А хорошо запоминаешь, может записываешь? — Только… — Камо внезапно затих, сильно наклонился вперед. Худые, острые плечи вздрогнули, но как только Тир вышел из-за стола и приблизился к дивану, мальчик резко выпрямился. Синеватая кожа на его щеках приобрела странный фиолетовый оттенок. — Я могу принести записи завтра. — Ты в порядке? — В полном. — Если тебя что-то беспокоит… — Всё хорошо, доктор Тир. Мы можем продолжать, но мне больше нечего рассказать. — Вот это уже решать мне, — мужчина неприятно нахмурился. — Как у тебя обстоят дела с физической нагрузкой, хорошо справляешься? — Все нормативы сданы. — Меня не нормативы интересуют, а то как ты это ощущаешь. Погоди, с тобой точно всё в порядке? Снова сурья? Не нравится мне твой цвет лица. Камо вновь согнулся, лоб у него заметно вспотел, дыхание стало тяжелым и прерывистым. Тир надавил на панель, и лампы дневного света, усеивающие потолок стали медленно набирать яркость. Мужчина подошел к мальчику, присел на корточки, но Камо тут же отвел голову в сторону не давая рассмотреть себя. Но он увидел. И услышал. Увидел расплывшийся зрачок, отбеливавшуюся частями кожу и очертания чужого, нечеловеческого лица призрачным облаком, окутывающим мальчика. Услышал, как бешено отбивает несвойственный себе ритм сурья.

***

Его мучили кошмары уже очень давно. Конхар не помнил ночи, когда ему снилось бы хоть что-то мало-мальски спокойное. Но ужасные образы никогда не трогали его сознание днём, особенно если перед дневным или ещё лучше вечерним сном немного поднять градус в крови. Но сегодня ему не помогли ни градусы, ни вечерняя дрема в машине по пути к Горской станции связи. Кряхтя и шипя от отвращения, мужчина потер затекшую шею. Во рту неприятно кислило. — Дурной сон? — криво усмехнулся водитель, бросив взгляд на зеркало. — От вечерних снов всегда дурно, выпить хотите? У меня в бардачке есть немного минералки. Холодной. — Спасибо Дженси, но мне сейчас ничего не поможет. Ты лучше за дорогой следи, а не за мной. Водитель, которого Дженси называл так исключительно только Конхар, был молодым пареньком с неправильным прикусом и вечно приоткрытым ртом. Впрочем, такая же вечная полуулыбка раздражала окружающих куда больше. Дженси глупо хихикнул на замечание, но взгляда от дороги не отвел. Он уважал Конхара и беспрекословно исполнял всё, что бы тот не говорил. Немного придя в себя, председатель заметил, как они уже покинули район высоток и густо застроенные улицы Мглита. Теперь, вместо горящих со всех сторон светодиодных витрин, по обочинам стояли одинокие желтоватые фонари, мелькали красные лампочки камер видеонаблюдения и едва заметно поблёскивали на поворотах будки скорой помощи. На горизонте черной полосой возвышались массивные стены Горского совета, которые полностью перекрывали заходящее солнце. Конхар взглянул на наручные часы. Половина десятого. Времени осталось совсем немного. — Дженси. — Да? — Как думаешь, люди сами в ржавчине виноваты? Дженси ответил не сразу. Глупая полуулыбка по-прежнему уродовала его вытянутое желтоватое лицо. — Вы же знаете, что моя матушка от ржавчины померла. Как она могла быть виновата? Эта зараза, как зверь бродит по лесам, плавает в водах, проникает в кровь скота и травит нас. Люди такое создать бы не смогли, даже если бы захотели… Мы же только бомбы можем, а вот ржавчина — это другое. — Разве другое? Цель тут одна — убивать. Ржавчина справляется даже лучше. Водитель кинул кроткий взгляд на зеркало, Конхар тоже. Дженси не улыбался. — Почему вы спрашиваете у меня подобное? — Просто так, — пространно ответил мужчина, чуть приоткрыв окно. — Иногда ты говоришь интересные вещи, Дженси. Глупые и простые, но интересные. — Спасибо, — ответил водитель, и неуверенно добавил: — наверное. Конхар прикрыл глаза, попытался расслабиться и подремать те оставшиеся жалкие минуты до приезда к станции, что у него остались. Дорога теперь была без поворотов, тихий гуд двигателя, свист ветра за окном и слегка солоноватый привкус воздуха убаюкивали. Он не хотел, чтобы эта дорога заканчивалась и не хотел видеть вновь этот кошмар. Но… Где-то у уха, словно мимо пролетающий комар, прозвучал смех ребенка. Такой звонкий, живой, но сковывающий страхом из-за того сырого, зеленоватого и полного ржавого яда места, где он звучал. Воздух, словно забитый пыльцой, застилал всё вокруг. Черные, мертвые стволы деревьев, уходящие кронами в едва мерцающее небо, были настолько широкими, что для обхвата не хватило бы и десяти человек. Он осторожно шагнул вперед и под его голой ступней, словно чужие кости, хрустнули ветки. Почва взбухла, вздыбилась пузырями. Тонкие коренья зашевелились, отступая в сторону, влажная земля комьями слетала с выпуклостей. Конхар уже видел их, знал, что будет дальше, чувствовал это настолько явственно… Но всё равно побежал. Побежал из-за всех сил, запинаясь о корни, обдирая кожу об осколки стекла, ржавое железо и прочий мусор, гнивший среди мертвого, отравленного леса. Он продирался дальше, не оборачиваясь, зажимая глаза, чтобы не замечать, как тут и там меж гниющих кустарников вырастают детские, человеческие фигурки. — Обернись! — визгливо крикнула толпа голосов у самого его уха. Он не остановился, но оглянулся и увидел другого себя, зажавшего и глаза, и уши. Другой он промчался мимо, вперед, и растворился где-то в густом, заполненном пыльцой, тумане. — Обернись! Конхар не обернулся, перешел с бега на быстрый шаг. Мимо пронесся ещё один он, его уши были открыты. — Обернись! И он остановился, медленно оглянулся назад, где вновь стоял он сам. — Ты можешь слышать, почему тогда не слушаешь нас? — возмущенном спросил другой Конхар. — Люди никогда не слушают. Они всегда ждут, убегают, но потом всегда становится поздно. Поздно для всего. Ты нам веришь? Он не ответил. — Мы понимаем твой страх. Мы так давно живём с вами, что чувствуем его сами. Ты нам веришь? Возможно, ты даже помнишь нас. Совсем немного, но каждый из людей помнит о нас. Помнит, что мы рядом. Но мы уже не знаем наверняка, мы стали забывать. Другой Конхар сделал осторожный шаг вперед, протянул правую руку для рукопожатия. — Мы больны. — Ты ржавчина? — спросил мужчина, разглядывая протянутую ему руку. На большом пальце, словно кусок грязи красовалось родимое пятно. Точно такое же, какое есть у него настоящего. — Мы — пробужденные. Ржавчина спит, мы — нет. — Все бы так спали! — злобно крикнул Конхар и протянутая ему рука опустилась. — Если вы рядом, то видите, как сотнями мрут люди, как ржавеет наш город, как выгорают поля! Человек превратился в крысу, которую загнали в огромную клетку, переполненную такими же крысами. Ржавчина не спит, она атакует, лезет из всех щелей, каждой мельчайшей бреши! — Человек всегда думает, что он жертва, но люди не одиноки в своих бедах. Ржавчина всего лишь напоминание. Очень живое напоминание, смысл которого обесцветился в потоке времени. Даже мы, что помнят всё, стали забывать. А люди, как и прежде, не слышат нас. Ты веришь нам? — Глупости, — сказал он спокойно. — Пустая болтовня. Другой Конхар ядовито усмехнулся, прикладывая к ушам ладони. Ты… — Мужчина кашлянул, скривил губы, чтобы продолжить, но уже не смог издать ни звука. Он испуганно приложил пальцы к губам, взглянул на другого, плотно сжавшего губы и улыбающегося ещё ядовитее. Детский смех вновь эхом разнёсся по лесу. В тенях деревьев загорались зеленоватые огоньки, смутно напоминающие глаза. Гуд внезапно умолк, его резко кинуло вперед. — Приехали, мистер Конхар, — с той же глупой полуулыбкой сказал Дженси, оборачиваясь на задние сиденья. — Приехали…