Красный Рассвет

Ржавчина — она есть то, что существует в самой себе и благодаря самой себе является причиной и источником собственного существования. Иными Словами, ее существование нарушает ряд естественных законов, которым вынуждены следовать мы с вами. Мы не можем явиться из ничего и воссоздать что-либо из пустоты. Ржавчина — может. Мне даже встречались мнения, что Ржавчина есть проявление нарушенной божественности. Имеется в виду, что до события, известного нам как Красный Рассвет, произошел перелом, нарушивший естественный ход вещей, что стало причиной повсеместного распространения ржавой язвы. По некоторым сохранившимся источникам известно, что до Рассвета ржавчина не являлась абсолютной угрозой, а существовала в форме локальных заражений и даже не всегда приводила к летальному исходу, а также носила иное название, которое ныне под запретом. Как вам всем известно каждый ловчий, вне зависимости фантомат тот или вынужденный обыватель — эманирует. Эта вибрация, которая сейчас заполняет кабинет, есть слепок наших переживаний в синтезе с трансмутированной сущностью. Монады по своей изначальной природе не нуждались в языковых формах выражения. Их язык — это вибрация. Однако, взаимодействие человеческого и иного сформировало и новые возможности. Наше совместное существование вынудило их изучить наш язык, тело и возможно, наконец, отыскать душу. Наш Двудушник, да будет вечна его плоть, обладает наивысшей эманирующей массой. Такой вес по неизвестным причинам отпугивает Ржавчину. Ее задатки, начало в каких-либо веществах умерщвляется, подавляется массой нашего Направителя. И так будет вечно, пока баланс сил не будет нарушен неизведанной деталью, появление которой мы не в состоянии просчитать. Отрывок лекции из Горского форума за три дня до событий Черного Утра.

Несло гарью, паленой кожей и кровью. Аромат, совершенно неестественный для проспектов Мглита. Воздух здесь всегда был сухой, безвкусный и легкий. Теперь же от него слюна кислила и густела, как от заводских выхлопов и сигарет. Все слишком напоминало павильоны боен. Едва заметное движение тени за поваленной глыбой памятника. Он замирает, ждет, когда тело среагирует, но ощущает лишь слабое, слишком слабое для человека сердцебиение. И хотя Берд просил молчать, Каспар все же спрашивает. — Ты в порядке? — Я же просил, — хрипло, зачем-то вслух отвечает мужчина. — Не говори. Я не напротив тебя стою, а вот за камнем кто-то есть. Не привлекай внимание. Берд наконец оглядывается. От напряжения внутри у него все сжимается, холодеет, но Каспар в очередной раз, не спрашивая разрешения, расширяет сурью. Собой он мог бы согреть все тело, затянуть самые скверные раны, из которых все еще слабо текла кровь, но Берд куда-то спешит. Отказывается. Мужчина выхватывает пистолет из грязной, рваной кобуры. Бесшумно заходит за камень и натыкается на неестественно скрученное детское тело. Его руки чуть подрагивают, задевая обломки, валяющиеся рядом. Из порезов, сквозных пулевых ранений и чудовищных резаных ран хлещет мутная рыжая кровь. Но он все еще жив. Берд уже с месяц наблюдает такие картины и потому не подходит, прицеливается, но руки дрожат. Он вновь вслух произносит: — Каспар, будь добр… Монада молча переходит к рукам, унимает дрожь и Берд выпускает в полумертвое зараженное тело всю обойму. Поджигает затихшее существо, стоит, вслушиваясь в бурлящий треск огня. Глаза у него пустые и мутные. Каспар не понимает откуда эта тяжесть, непроизвольно сжимающая все внутри, потягивается ближе к мозгу, но Берд тут же одергивается, и монада отступает. Он не намерен что-либо объяснять. Зараженные горят как сухая листва, а еще они порой взрываются словно мины. — Берд, слишком близко. Отойди. Человек не слушает. Его глаза затянуты пеленой усталости, каждая косточка гудит от боли, а кожа ноет от грязи и пота. Он не в состоянии слушать даже того, кто сидит внутри. Каспар затихает, медленно и осторожно согревает застывшие на осеннем морозном воздухе руки носителя и совсем не замечает, как позади мелькнула фигура. Когда пуля разнесла Берду щеку тот даже не вскрикнул, только упал, мгновенно потеряв сознание. Больше оно никогда к нему не возвращалось.

***

— Тоже ощущаешь? Ловчий кивнул, но взгляд от Келсула не отвел. Он все еще не привык видеть мир в такой сжатой, ограниченной форме, как люди. От его усилий зудела и бугрилась плоть, к которой он не привык вовсе. Башня через эти белые стекляшки казалась ему неестественной, упрощенной, сломанной, однако при всем этом он уже не помнил, какой она должна быть на самом деле. На башню с каждого здания в горском секторе открывается величественный вид её фасада из виртуозно сплавленных обсидиановых труб, но только из лаборатории над ботаническим садом так хорошо видны тонированные стекла нижнего зала. Заметны даже тени мелькающих человеческих фигур. Он не мог отделаться от раздражающей кислоты во рту, жжения в глазах и странной тяжести внизу живота. Наблюдая за фигурами людей, за бликами на переливающемся фасаде, он чувствовал растущее раздражение. — Привыкнешь, но приближаться к ней не советую. — Сет смотрел на новичка внимательно, с прищуром. — Тебе особенно. — Разве это не наш пропуск обратно домой? — несколько удивленно спрашивает мужчина у темнокожего ловчего рядом. Двое серых позади усмехаются и утешающе хлопают новенького по плечу. — Это не Келсул так эманирует, а корявый симбиот внутри него, — говорит ловчая. — Сама башня уже давно мертва. Немного осталось еще в шпиле, но это только из-за наших мастеров Горских. Они оттуда практически не спускаются, чтобы заразу случайно не выцепить. Башня уже давно просроченный билетик. Мы все опоздали. Ловчая, с удивительно светлыми, почти белыми радужками улыбается. Он помнит, что для людей это не естественный вид. Её улыбка не отражает ничего, что хотела бы в ней найти только что пробужденная монада. В ней он видит надломанные, подгнившие зубы. — Надеюсь, Вибек не собирается выпускать симбиота, а то тебя, Сет, опять в няньки переведут, — говорит другой серый, чьи белки казались болезненно налиты кровью, а лицо от уха до подбородка пересекал свежий, плохо зашитый шов. — После такого уж окончательно к серым перейдешь, и прощай мирное патрулирование. — Заткнитесь оба, — огрызнулся синий. — Она делала то, что должна в меру своих сил, а Ирга сама напросилась. — С каких пор введено цветовое разделение? Насколько я помню люди очень осторожно к цветовой классификации относились до Рассвета, — возникает новенький. — Общество настолько отступило назад в развитии? Все ловчие вдруг замерли, напряженно переглянулись. Никто не спешил пояснять ситуацию. Первым заговорил Сет. — Тут другое. Эта система применима только к ловчим. К нам. Если просто, то серым человек становится, когда умирает, а мы внутри все еще живы и поддерживаем все необходимые функции организма для собственного существования. Варг, Эльура и ты — серые. Я — синий. Часть моего человека жива, но очень слаба. Тебя ведь с самого Рассвета из летаргии не вынимали, совсем ничего не знаешь? Тебя должны были обучить, прежде чем выводить в мир. — Я сам не хотел знать. Надеюсь, что мое пребывание в теле временная мера. Особенно в мертвом. — Привыкнешь, — устало сказал Сет и зашел в разбитый взрывом зал кабинета. — Оглянись здесь, может вытянешь из тела какие-нибудь воспоминания. Каспар уверен, что самоубийца что-то оставил в кабинете. Скорее всего это какой-то информационный носитель. — Так это тело и есть тот самоубийца? Ну и мерзость. — Есть все основания считать, что прыжок вынужденная мера, и ко всему прочему Тир был уважаемым человеком. — А что насчет других цветов? Я видел в башне были ловчие с естественным оттенком. В таком положении сложно разобрать кто жив, а кто не очень. Синий некоторое время молчал, пробегая взглядом по разрухе кабинета и только потом ответил: — Многие серые и синие очень стараются и поддерживают тело в идеальном состоянии. Словно организм сам функционирует, но это только видимость. — Это выматывает. — Очень, — кивнул Сет. — Поэтому такие работают с людьми, а всю напряженную работу выполняем мы. Менее заботливые. А теперь займись делом, мне нужно осмотреть крышу сада внизу. Ловчий кивнул и оглянулся. Кабинет был небольшим, но все что в нем находилось уничтожил взрыв, оставив одни обгорелые ошметки. Треснули даже настенные покрытия. Единственное, что выстояло — окна. Те едва надтреснули, но только с внутренней стороны. Мужчина чуть прошелся, обошел обломки стола и застыл, заметив чуть эманирующие обсидиановые осколки, вошедшие клиньями в поверхность стены. На некогда белоснежном полу были заметны отметины чего-то тяжелого, что точно пережило взрыв, но позже было убрано. — И еще, — добавил Сет, прежде чем выйти. — Выбери имя. — Я не собираюсь играть в людей. — Придется, — все тем же усталым голосом отозвался Сет, но заметив, как ловчий начал оседать, тут же подскочил к нему. — Ты чего удумал, не смей вылезать! — Успокойся, я просто взгляну на память этого места. Видишь, там осколки и я… Ловчий не успел закончить, Сет легким, но внушительным ударом по лицу прервал его. Монада от резкого, непривычного ощущение глубже втянулась в тело. — Я без понятия по какой причине тебе не рассказали даже самые основы, но раз так вышло, я тебе кое-что объясню, — прошипел Сет, схватив ловчего за грудки. — Начнем с того, что в мире, в каждом его клочке бушует Ржавчина. Тебе, видимо, чистые стены и отсутствие ее песни показались естественными, но это не так. Эта сука все еще здесь и куда сильнее, чем когда ты слег в летаргию. Высунешься наружу — она вылезет следом. Хочешь горский район ржавчиной заразить? Пока ты мирно спал, мы много и без остановки работали. Только попробуй своим своеволием все похерить. Это ясно? Какое-то время ловчий молчал, всматривался в нервно бегающие янтарные глаза Сета. — Так она везде? — Везде. — План ведь был в другом… Ее не должно было быть в городе. Меня не должны были поднимать до этого момента. Только когда запустим Келсул… — Ее и нет, но только для людей. Для нас, без плоти, она готова вылезти в любой момент. А почему тебя вытащили — я не знаю. Спрашивай высшую, она отдала приказ. Ловчий скривился. — А если заразится ловчий? Неужели куски плоти нас защищают? Они ведь первые гореть от неё начали. — Симбиоз человека с нами гарантирует практически полную защиту от заражения. Даже если попадет в кровь, то очень скоро отступает. Поэтому брось эти замашки и будь добр заботиться о теле. Мы всего лишь гости здесь и должны проявлять уважение, — уже спокойнее, произнес Сет. — А теперь имя. Как насчет Явик? — Сойдет. — Славно. Когда Сет отошел, чтобы изучить осколки в стене, Явик очень четко осознал, что правила новой игры его совершенно не устраивают и так же ясно осознал, что даже если высшие монады, облаченные в кожаные мешки с ним заговорят — он просто свернет тем шею, потому что для него они уже не высшие и тем более не мастера. Все эти разговоры об уважении, чужом мире и чужих правах сотрясали воздух еще до Рассвета, когда монады даже не смели прикасаться к людскому быту, а ржавая патока уже струилась по венам этого мира. Еще раз переживать эти события он не намерен. Его ждет родной дом на другой грани. Он оглянулся на двух серых ловчих, что заинтересованно осматривали отпечатки на полу, глубоко вздохнул, ощутив собственное разложение, и в один миг скинул тело.

***

— Кажется, цветные обленились в конец, — проворчала Эрра с раздражением, читая заявление. — Они теперь сбор зараженных нам отправляют. Это вообще протокол позволяет? Ирга убрала на лоб визор, прижимая им длинную черную взлохмаченную челку. Белки глаз у неё в отвратительно белом и сияющем освещении горских кабинетов казались красными и создавали странный контраст с глубоким синим цветом радужки. Женщина вяло махнула рукой, отпивая из кружки кофе. Глаза заметно слезились, заставляя ее часто и быстро моргать. — Причина перевода есть? — Нет, — ловчая еще раз просмотрела документ, чтобы убедиться, и наткнулась на пометку ранга, который в принципе отсутствовал ранее. — Тут ранг установлен… Молох. С каких пор у заявлений ранги появились? И молох… Это что-то из старых религий, что-то с жертвоприношениями связанное? Игра изменилась в лице всего на мгновение, и резким движением руки опустила визор обратно. Сделала большой глоток, чуть поперхнувшись. — Не бери в голову, тебе еще рано на такие задания. — В смысле рано? Ирга, это не покупки в супермаркете, а приказы, которые нужно выполнить в кротчайшие сроки. — Это для фантоматов как минимум. — А я по-твоему кто? Женщина сделала еще один большой глоток кофе. Молчала. Давящая со всех сторон тишина повисла над ними, сгустилась, проникла в легкие, обожгла губы и лопнула, разрываемая протяжным раздраженным вздохом Эрры. Такое затянувшееся молчание на ее простые, очевидные вопросы не просто разжигали раздражение — разрывали как мину. Женщина резко подскочила с места. Ладонь неловко хлопнула по поверхности стола и пластик в тот же момент пошел трещинами. Она не собиралась что-либо ломать, всего лишь задела. Как обычно. Когда подняла взгляд, дуло пистолета уже целилось в правую руку. — Спокойно, — в голосе напарницы слышался металл. — Сядь обратно и подними лапки, милая. Эрра послушно села, приподняв ладони вверх. Ловчая оружие не опустила, линзы на визоре моргнули, словно объектив камеры. — Давай не будем отыгрывать комедию. Ты в курсе, что из сорока восьми дисциплин тебя допускают только к семнадцати. И ты прекрасно понимаешь почему, — линзы вновь щелкнули, сузившись, накренившись в сторону стола. Эрра молчала. Оружие не опускалось. Вены под перчатками стали явственно набухать. — Ты глупая девчонка, которая каждый раз закрывая ночью глаза думает, что она цельная. Как все. Но нет, ты размазанный кусок масла, закиданный тремя полудохлыми червями. И эти черви поют тебе свои бессвязные песни, гуляют как хозяева по области спокойствия, и ты нихрена не контролируешь. Такая как ты не станет фантоматом. Даже не смей приравнивать себя к нам. Ты меня ясно слышала? Молчание ей было ответом. Оружие не опустилось. Ирга видела, как на обтягивающих перчатках проступили узоры вен. Но дыма не было. Глаза девушки оставались такими же темными, даже черными. — Все, кого мы отлавливали и устраняли до этого — мелочь. Больные, чуть обезумевшие от боли люди, животные, мутировавшая мелкая скотина из лесов милые ангелочки в сравнении с Молохом. — Она вдруг смягчилась, чуть опустила пистолет, моргнула объективами. — Им стоило позволить тебе хотя бы бестиарий изучить… — И что, для борьбы с ним нужна какая-то особая выдержка? Все вот эти сорок восемь дисциплин? — Нужна живучесть. Девушка криво улыбнулась, оценив иронию. На настоящий момент она являла собой самую живучую персону среди ловчих. Ирга юмор не оценила, но губы её задумчиво скривились. Она взглянула на монитор, внимательно читая детали заявления. — Возможно, я ошиблась. — Позволь уточнить с чем? — С тем, что конкретно этот молох — опасен, — сухо ответила она, убирая оружие обратно в кобуру. — Можешь снаряжаться, мы обе присоединимся к охоте сегодня ночью.

***

Он узнал складское помещение мастерской Гавела почти сразу. Не по дорассветной рухляди, ютившейся по углам, и шурупам, которые он ощущал под собой, а по маслянистому запаху машин. Вибрации гудящих приборов и слабому, тренькающему звуку вырезанных лучевых ускорителей. Первая была где-то рядом, но видел он только размытое серое пятно, напоминающее Гензеля. — Какая интересная особенность, — пробормотал лысый, осматривая кисть Эло. — Ты истончаешь кожный покров для этих иголочек и на ходу же регенерируешь потерю. Правда, не понимаю, как они могут оказывать такой паралитический эффект. Хотя… О, да-да, понятно. Наркотики. Интересно-интересно. Обычно верхушка хорошо следит, чтобы мы такой пакостью не травили организмы, но раз уж наша обожаемая Вибек спала, а Двудушник затерялся в просторах Иавока можно и повеселиться, не так ли? В конце концов, некоторые вещества помогают немного вспомнить мир таким, каким он был для нас раньше. Эло молчал. — Ты что это? — хохотнул мужчина, дернув за кисть. — Обиделся? Ну-ну, не строй из себя мамзельку. Это была вынужденная мера. Я не могу работать в местах, где здания буквально гудят от эманации Осум. Я, знаешь ли, в первые часы её пробуждения вообще испугался, что она из тела вылезла. А она просто из капсулы злая встала, ха! Ну что ты, так и продолжишь дуться? Эло сжал челюсть. Вторая рука была крепко закреплена в металлическом захвате, ноги замотаны тонкой, острой проволокой. Та уже местами надорвала ткань штанов и впилась в кожу. Шею стягивал жгут, намертво прижимая к холодной, покрытой обычной ржавой коркой трубе. Единственная освобожденная часть тела рука — в крепком захвате Гензеля и частично отрублена. Чтобы восстановить такое повреждение без стазиса уйдет не меньше недели. Оставалось только молчать. Злобно и очень показательно. — Ты в своем репертуаре, — досадно вздохнул серый, сильно рванув на себя руку. Конечность с сухим хлопком оторвалась. Эло продолжал молчать, стиснув зубы. Физическую боль он уже давно приспособился заглушать, слишком уж та отвлекала на зачистках. Сейчас его выбешивал только факт подобного положения. Гензель в очередной раз досадно вздохнул и отошел к противоположной стене, где располагался огромный монитор и груда старой, очевидно, бесполезной техники. — Совсем о теле не заботишься. Мышцы сухие, ломкие. И приятно тебе в таком гнилом мешке то сидеть? Мог бы проявить немного уважения. — Как ты? — прорычал ловчий, не удержавшись. — А что я? Что в темноте подвала не видно моего очаровательного румянца на щечках? Или тебе может глаз для этого не хватает? Ловчий в очередной раз промолчал. — А я уж подумал у нас диалог завязался, — усмехнулся тот. — Ладно, знаю я зачем ты пришел. Наша любимая госпожа как та псина — знает откуда бедой несет. Ожидал, правда, Каспара, но Вибек, видать, его обратно в свою свиту завербовала. А таких как ты и на мясо пустить не жалко… Так вот, взгляни на экран. Надеюсь твой оставшийся глаз функционирует, а то он что-то бледноват. Видишь? Мужчина кивнул. Он прекрасно видел таймер на мониторе, но не мог разобрать числа. По форме смутно напоминало десятку… или восьмерку? Это минуты или секунды? — Очень хорошо, а теперь слушай внимательно, предлагать я буду всего один раз. Кивни если понял. Эло напрягся, выставив на оставшейся руке средний палец. Ловчий довольно усмехнулся. — Я, как ты мог заметить, работаю над большим проектом, к которому подпускаю только доверенных лиц, и ты пока что не в их числе. Это можно исправить, если ты прямо сейчас выполнишь одну мою очень простую просьбу, — монотонно проговорил мужчина. — Тогда мы расстанемся как хорошие знакомые, и я гарантирую, что впредь никаких отрубленных конечностей, спящих молохов и тем более людей. Ты же, в свою очередь, отведешь подозрения Вибек от моей скромной персоны. Мы понимаем друг друга? Ловчий чуть помолчал, а затем покрутил рукой, где по-прежнему был отставлен средний палец. — Тебя разбудили во время мора, засунули в мертвого человека, заставили убивать и жечь, словно животное, пока наши высшие и Горские охраняют свои гнезда подальше от плоти и болезни. Тебя это устраивает? — Глаза его блеснули, рука раздраженно хлопнула по металлической панели. — Мы стали слишком похожи на людей, и больше ждать нельзя. Кольцо нужно разорвать, как и проклятую людскую плоть. Ловчий вдруг ощутил непривычную легкость, его словно вытягивало из тела. Осторожно, без нажима, как если бы старую, узкую клеть, прежде чем открыть, тщательно смазали. Он по привычке взглянул вниз, на грудную клетку, но ничего не заметил. Гензель затих, выжидающе наблюдая за Эло, а его продолжало вытягивать. В какой-то момент, всего одна частичка оказалась вне плоти. Он ощутил, как мир привычных смыслов и понятий стал сворачиваться, смешиваться в один головокружительный бульон, а где-то в его прожилках зазвучал тихий стон. Его тянуло, нестерпимо хотелось больше, как можно скорее избавиться от неудобного «костюма», но стон, прозвучавший ближе, его одернул. Эло в один миг вернулся обратно, сжав себя в густой, маленький комок. Он как никто другой помнил, зачем залез в это тело и почему должен там оставаться до последнего. — Как хочешь, ты сделал свой выбор, — сухо отозвался Гензель. — Вон там в углу есть еще динамики. Советую слушать, а я пойду. Дел на сегодня еще много. Гензель подхватил оторванную конечность себе подмышку, включил таймер и не спеша отвинтил люк выходящей двери. Когда та вновь закрылась, динамики заскрипели от входящего сигнала. — Прием? — в хрипящем от помех динамике прозвучал незнакомый голос. — Надеюсь меня слышно, техника очень старая. Впрочем, даже если не слышите… — Послышался легкий кашель, а затем в неуверенном голосе возникли нотки наигранной театральности. — Прошли века, как наша святая миссия была провалена. Долгие века в темных, гниющих кусках плоти в которые нас загнали Высшие, но Красный Рассвет наступит вновь. Наступит для тех, кто по-настоящему предан Горским, себе, аболиционизму внутри себя и в мире. Для тех, кто не страшится Ржавчины и света. Красный Рассвет придет, а с ним Келсул сделает новый вздох… Динамик захрипел. Через шумы улавливалась речь, но разобрать слова было невозможно, впрочем, даже так Эло не слушал. Его волновал только таймер. Никой взрывной установки в темном, узком подвале он не видел, но одним опухшим глазом много и не разглядишь. Быстро истекающие минуты ничего хорошего не сулили и единственно верное, что при изломанном теле можно было сделать — спрятаться в костях или вылезти из тела. Ловчий взглянул на оставшийся обрубок руки. Он мог бы равномерно распределить себя по скелету, но теперь вынужден оставить всю правую часть тела. — Какой может быть выбор, когда она рядом? Поет даже здесь… Шумы в динамики повысились. Голос по ту сторону что-то с упоением выкрикивал. Если выживу, — подумал ловчий, красочно представляя, как голыми руками выдирает сурью из Гензеля, его черноглазых дружков и любого, кто хоть как-то связан с ним. Его существо, сгустком собирающиеся в груди растеклось по телу, избегая открытых ранений. Он прятался как можно глубже. В тазовых костях, позвонках, от рождения вогнутом внутрь легком. — Первая, ты здесь? В углу, совсем рядом заискрились кабели. Рядом, с развинченным торсом сидела Первая. Она не реагировала, напоминая собой статую, а искры перебрались с кабелей в шнуры, ворохом вывалившиеся из развинченной основы куклы. Взрыв произошел раньше, за несколько минут до того, как закончил отсчет таймер и до того, как затих вопль в динамиках. До того, как монада сумела спрятаться.

***

Девчонка, еще мгновение назад с возбужденным видом отплясывающая на танцполе, теперь рвала на куски окружающих ее людей. Посетителей, персонал клуба, горских наемников, ловчих. Рекой проливалась кровь, черная, отливающая весь калейдоскоп цветных прожекторов зала. Глаза девчонки тоже черные, словно той вырвали белки и залили впадины смолой. Блеск в них мертвый, как у рыбы, но тело переполняет жизнь и отчаянное безумие заставляющее его рвать и кромсать. Эрра не понимает и она боится. Но этот страх не сковывает — душит. Девушка носится от человека к человеку, нежно подхватывает всех, кого может, и уносит подальше от мельтешащих лезвий, когтей и пуль. Вытягивает раненных ловчих, даже серых. Ирга и еще целый отряд обстреливают взбесившуюся, но пули, пролетающие навылет, ее даже не задерживают. Все тело уже похоже на решето, а она продолжает свой танец с тем же энтузиазмом. И молчит. Ловчая видит, как в дальнем углу у самой стены, сжимая живот, из которого хлещет кровь, сидит Сетес — ее наставник из ловчих. Через весь зал она ощущает, как его эманация переполнена диким страхом. Ужасом — потерять жизнь еще одного человека, доверившего ему, монаде, собственную жизнь. Она несется к нему со всех ног, намеренно сдавливает потоки собственных монад так и рвущихся в бой. Ей нельзя драться, когда так много живых вокруг. Но ее замечают. Один удар и ее впечатывает в стену. Сжатые потоки не дают костям сломаться, рвется только кожа. Целый шквал пуль накрывает безумную, задевая и Эрру. Прибивает плечо, живот, грудную клетку. Ловчая вскрикивает от боли, просит остановить стрельбу хоть на миг, но через вой пуль слышит холодный приказ Ирги: — Терпи! Одержимая вдруг смотрит прямо на неё. Пелена безумия на мгновение спадает, и ее разорванные губы улыбаются. Эрра тоже улыбается, но криво, все еще зажимая воющих внутри неё монад и терпеливо принимая новые пули, уворачиваясь от выпадов одержимой. Она ощущает густой, темный и эманирующий поток страха, злобы, отчаяния и два слабых, пробивающихся через все остальные — наслаждение. И она не выдерживает. Помещение в один миг заполняет желтый, сияющий в темноте дым. Мерзкий аромат крови втягивается в него, оставляя сухой безвкусный воздух. В дыме видно только живых, тех, чьи сердца качают кровь и тех, чье существование похоже на паразитов. — Прекратить стрельбу! — кричит Ирга и истерично машет руками к противоположной стене. — Укрывайтесь! Немедленно! В дальнем конце зала слышится вой, звук рвущейся плоти и крик обезумевшей, которая до этого не проронила и звука. Ирга подхватывает дробовик и несется в самую гущу. Одна. К вою добавляются одинокие, частые выстрелы. Эрра уже не похожа на человека, но это все еще она. Тело странным образом деформировалось. Дымная оболочка, окутывающая все вокруг, сгустилась у спины, формируя собой нечто похожее на руки. На них отчетливо видны искаженные глаза. На живых же руках выступили вены. Тварь стала медленнее. Рука, раздутая, покрытая ржавой коркой, взбухла сильнее. Что-то под покровом кожи зашевелилось. Дым сочится через сквозные раны, сгущается где-то внутри неё. Она уже не нападает, бьёт наотмашь, уворачиваясь от ладоней, от ударов которых проседают кости. И кричит. Выстрел. Одержимая отскакивает, и та пуля сносит часть бедра ловчей. Она не кричит, но дым начинает горчить и душить. Особенно Иргу. Девушка отступает, напрягает все четыре руки и хлопает. Ударная волна сносит всех, но одержимая удержалась, ринулась вперед, налетев на оставшуюся пару рук. Взрыв разносит тело на мелкие, мокрые кровяные куски. Взрыв похож на лопающийся мыльный пузырь, наполненный чернотой. В зале резко становится тихо, хрипят только недоломанные до конца колонки. Дым медленно рассеивается, втягивается обратно в хозяйку. Выжившие ловчие тут же приступают к помощи остальным. — Неплохо, — с улыбкой кивает Ирга и хлопает девушку по плечу. — Для тебя настоящее достижение. Эрра не реагирует. Стоит и смотрит на груду разбросанных внутренностей одержимой и тех, кто погиб раньше. В ее голове все еще слышатся крики умирающих, бессвязные вопли и тихое предупреждение об опасности. Дым втянулся, а с ним тихое предупреждение из трех голосов усилилось. — Это она! И ловчая словно по инерции раскрывает ладонь, бьет с разворота в грудь напарницы. Она не взрывается, но ее внутренности уже похожи на кашу. Но Ирга жива. Все еще видит нависающую над ней подругу с испуганным виноватым видом и слышит от нее чужую холодную фразу. — Это было твое наслаждение, тварь. Ирга хрипит и слабо скалится, кровь пузырится на губах. Рука дрожит, но медленно тянется вверх, к сияющим золотыми глазам. Вновь звучат выстрелы, но Эрра лишь чуть вздрагивает, не особо стараясь уворачиваться. Она хлопает еще раз, сбив на несколько мгновений всех с ног. Нужен был только миг, и она его использует — рука проломила грудную клетку, ухватила склизкий зеленоватый сгусток и выдернула вместе с отростками, напоминающими венозные узоры. Ни крика, ни новых выстрелов, ни облегченного вздоха. Картина вновь застывает, и Эрра наконец понимает, что монады вернулись и вновь затянули ее в осколки воспоминаний. Смотрит на начавшее тлеть тело напарницы, на сгусток сурьи в руке. Ирга улыбалась, и ловчая не понимает отчего. От того что не успела почувствовать боль или от иного чувства, которое так хорошо ощущают ее монады? — От иного, моя милая. — Она всегда была иного. — Лгала тебе и всем вокруг. Эрра опускает руку, и сурья остается висеть в воздухе, сохраняя на себе отпечатки сжимающих пальцев. Продолжает смотреть на улыбку, словно впервые. Она почти уверена, что не помнит такого звериного оскала. Тогда, желая взорвать собственный череп в изоляторе, эта улыбка казалась отпечатком предательства. Словно Ирга верила, что сейчас она возьмет себя в руки и побежит за аптечкой. — Ей было наплевать на твою боль. — Она не любила целиться — стреляла наугад. — И часто в тебя. Эрра оглядывается, находит взглядом выхватывающих оружие ловчих, уже прицелившихся и тех, кто перезаряжает. Среди толпы выцепляет взглядом Сета, чьи окровавленные руки налегают на ствол какого-то ловчего рядом, отводят его от её спины. Окружение вдруг вздрагивает, а в глаза ударяет яркий свет. Она жмурится, трет их, и когда жжение ослабевает, открывает, но воспоминание исчезло. Перед ней незнакомое лицо, которое скрыто черной тканевой маской. Позади него до боли знакомая белизна горских лабораторий.

— Здравствуй, Эрра.

***

Узкие улочки желтого квартала, его цветные высокие здания, полупустые тротуары и искусственные аллеи никак не отзывались в Лето. Квартал для него был чужим, но как ему сообщили — Рейнар Вент прожил здесь всю свою недолгую жизнь. Когда машина остановилась у двора краснокирпичной многоэтажки, мужчина заметил, что у подъезда скопилось не меньше десяти человек. Они что-то бурно обсуждали, но потом один из них судорожно стал показывать на машину. Его машину. — Похоже по вам очень скучали, — по-доброму усмехнулся водитель. — Не многим так везет в наше время. — Почти никому, — ответил Лето и, подхватив полупустой рюкзак, что ему выдали на станции, вышел из машины. Толпа тут же замерла. Одна женщина сделала осторожный шаг вперед. В ее огромных миндалевидных зеленых глазах блестели слезы. Лето не знал никого из стоящих позади, а женщину, осторожными шажками идущую к нему, только по внешности мог оценить, как родную мать, но уверен не был. В толпе было много рыжих. — Рейнар, — осторожно, очень хрипло произнесла женщина. По щекам дорожками полились слезы, белки глаз покраснели. — Сынок… Стоило ей это произнести как толпа позади всхлипнула, и словно заворожённая накинулась на Лето с широкими объятиями. Его плотным кольцом из рук и тел зажали в середине. Чьи-то мягкие губы утыкались ему в шею, а жесткая и грубая рука ворошила волосы. Лето из-за всех старался держать искреннею улыбку. Это его выбор. — Ты правда не помнишь? — спросила вечером того же дня светленькая девчушка, которую то и дело называли Оле. Он отошел всего на пару минут, чтобы чуть подышать на балконе и отдохнуть от духоты узкой кухни, напрочь забитой родней и знакомыми которых он совершенно не узнавал. Эта девушка весь вечер крутилась вокруг, и за последние полтора часа Лето как минимум трижды ощущал ее маленькие ладошки у себя на коленях. — Нет, — неловко улыбнувшись, ответил он. — Черная дыра вместо воспоминаний. Ничего не узнаю, так что прости мою… Скованность. Она чуть помолчала, подойдя поближе и внимательно всматриваясь в веснушчатое лицо, но очень скоро устало выдохнула. В нем слышалось облегчение. — Мне все кажется, что вот наступит момент, и ты как раньше шкодливо улыбнешься и сообщишь, что все это затянувшийся розыгрыш. Неужели даже нас не помнишь? — резко взвыла та. — Ты хоть представляешь, что я пережила пока искала тебя? Нет, конечно же не представляешь… Тебе всегда было дело только до этой гребаной соли и денег. Лето виновато промолчал, но Оле разозлилась только сильнее. Ее маленькие кулачки со всей силы ударили его по груди. Голубые глаза в миг покраснели и налились влагой. — Только посмей еще раз в передрягу попасть, и я тебе так врежу, что косточки свои будешь по всему проспекту собирать! Она вновь ударила, но уже слабее. Еще раз, слегка толкнув. В третий раз расслабленная ладонь замерла на груди. Оле что-то тихо пробурчала, приложив вторую ладонь, но вскоре одернула себя. Тихо всхлипнула. — Знаешь, ты раньше очень любил, когда я так делала. Прямо таял сразу, а сейчас… Но ты, не переживай, я подожду. Вент сильный, так что ты все вспомнишь. Ему ничего не оставалось, как только в очередной раз выдавить из себя улыбку. Безжизненную, пустую, похожую на оскал, но все же улыбку. Хоть какое-то доказательство самому себе, что память некого Рейнара Вента когда-нибудь даст о себе знать, а прикосновения Оле отзовутся в нем той же искрой, что и от Эрры. Её прикосновения были пустыми, без того странно щипающего ощущения и это казалось неправильным. Но его успокаивал тот факт, что Рейнара ждали. Ждали с охотой и любовью. Он не мог себе позволить забрать эту жизнь, не мог обменять на компанию едва знакомых, но откликающихся в нем воспоминаниями людей. Он был намерен прожить остаток жизни именно так, как должен был сделать Рейнар. В дверном проеме возник лукаво улыбающийся веснушчатый мужчина. Тоже рыжий, чье имя Лето так и не смог запомнить, но отметил про себя, что имелась родственная связь. Кажется, дальняя. В его густой светлой бороде виднелись остатки салата. — Оле, да дай же ты ему продохнуть! Парню лучше с семьей посидеть, поговорить как следует, а ты опять свои лапки распускаешь. Успеете ещё намиловаться. — Надеюсь, — хрипло отозвалась девушка и зашла обратно в квартиру, кинув подозрительный взгляд на Лето, а затем обратно на парня. Когда она скрылась в зале, мужчина с кривой улыбкой вынул пачку сигарет. — Не ведись на этот маскарад, — пробурчал он, закурив и протянув Лето пачку. Ловчий не отказался, затянулся, но тут же поперхнулся. Горло больно обожгло, а мерзкий привкус тут же собрался на языке. От трансмутатов ощущения были совсем другие. — В смысле? — хрипло, переводя дыхание, спросил он. — А я не знаю, но она в чем-то сильно провинилась. За неделю до того, как ты… ну, пропал, вы поругались так, что пришлось потом пару дней гараж в порядок приводить. Так что все эти ее слезливые вопросики про память с другим смыслом, — он неловко пожал плечами. — Ты не подумай лишнего, я просто предупреждаю. Лето вяло кивнул. Сама ситуация волновала его мало, а сил изображать интерес на сегодня практически не осталось. Повисла приятная тишина, отчетливо напоминающая что-то из прошлой жизни. Когда собеседник резво стал тушить бычок, он вновь заговорил. — Знаешь, говорят, что даже если человек теряет память, то его характер не меняется. Что весь его опыт словно в кожу въедается. Так вот, ты похоже и кожу сменил. Лето усмехнулся, понимая, что это возможно очень даже буквально. — Так не похож? — Будь похож, то сейчас бы мать врубила музыку погроме лишь бы стонов от Оле не слышать. Ловчий скривился, на мгновение представив ситуацию, но комментировать не стал. Тоже потушил окурок, оглянулся на зал, где суетливо бегала мать и собирала грязную посуду. Все поверхности в зале были завалены тарелками. — Ты был настоящим поганцем, — хрипло сообщил парень, заметив женщину. — Мать вечно до слез доводил и, если честно, никто не бил особо тревогу из-за твоей пропажи. Что смотришь так? Меня уже тошнит от того как вся родня и не очень зубоскалит, и так фальшивит с поздравлениями. Не хочу чтобы ты думал что святошей и любимцем у народа был. Мы вообще считали, что ты где-то застрял в притонах. Такое часто бывало раньше, а потом какой-то ловчий заявился с вопросами… Стал заливать, что-то про государственную измену.Если бы не он, то хрен бы вспомнили о тебе. Мать разволновалась так, что перевернула всех знакомых, благо что по притонам твоим лично не решилась пройтись. Лето слушал и все отчетливей угадывал те обрывки информации, которые ему зачитали на пароме, а затем сунули в руки для какой-то особой наглядности. В рассказе между строк сквозила мрачная уверенность в его смерти или как минимум безвозвратной пропаже. В какой-то момент хриплый голос стал еще ниже, злее и парень трясущимися руками потянулся за новой сигаретой. Продолжать не стал, но Лето неожиданно для себя заинтересовался. Впервые за день. — Так это ты всю подноготную разыскал, не ловчие? Он отрицательно мотнул головой, оглянулся. Мать уже скрылась на кухне. — Я бродил, выспрашивал, но все искала полиция. Давал им наводки, а потом передали горскому отделению. Ты много в каких… нежелательных кругах вертелся. Не удивлюсь, если кто-нибудь завтра же заявится «поздравить» тебя с возвращением. Из-за того что ты даже не помнишь кто тебя утащил, то очень вероятно охота продолжится… Лето вновь замолчал, игнорируя напряженный взгляд «брата». Тот чего-то выжидал или наоборот, не решался что-то выдать. Немного подождав, ловчий без особо энтузиазма представил, как перед ним развернется будничная жизнь просто человека, а ночью обвалится ворох прежней, мелочной деятельности. Уже этим вечером ему намекали, что отдыхать долго не дадут. Максимум — неделя, а затем пекарня, которую он напрочь не помнил. Нужно было срочно искать занятие, прикрытие. «Нежелательные круги» Рейнара его привлекали больше всего. — Тогда не окажешь мне услугу? — Смотря какую, — напряженно спросил светлый, прищурившись. — Давай завтра сходим в «Глотку». Но они не сходили ни завтра, ни послезавтра, ни даже через неделю. Мать, с самого его возвращения не сводила глаз со спины Лето. Если он уходил в магазин, она ловко подхватывала его под локоть и отпускала, как только они вновь переступали порог дома. На улицах женщина запуганно оглядывалась, по ночам запирала двери на все возможны замки и захлопывала ставни. Она мало спала, часто заглядывала в комнату к Лето, которому пришлось как минимум пять часов лежать, изображая сон. Спать по-настоящему не выходило, стоило закрыть глаза как наплывала дергающаяся, шипящая рябь, от которой сводило все тело. В один из вечеров, когда еще никто не вернулся с работы, а мать задремала на диване, раздался тихий стук в дверь. Три легких, быстрых и один увесистый, но не достаточно громкий, чтобы женщина проснулась. — О, а ты славно выглядишь, — оскалился худощавый мужичок в мятом, сером спортивном костюме, когда дверь чуть приоткрылась перед ним. — Особенно для мертвеца. Не угостишь чаем? Он шагнул вперед, но Лето тут же вышел на крыльцо, захлопнув за собой дверь. Что-то в памяти колыхнулось, стоило увидеть это вытянутое, лошадиное лицо с огромными круглыми очками. Ощущение было мерзкое, похожее на липкий страх, холодным потом выступающий на спине. Чувство смутное похожее на то, что было в первую встречу с Эррой. Это ощущение было лучше, чем неделя, проведенная под надзором в полном притворстве. — Все такой же невоспитанный, да, — мужичок недовольно поцокал языком, понизил голос. — Думаешь я тебя на улице не трону? Зря. Трону, да так что обратно уже не вылезешь. — Ты по делу или угрозами сыпать? Незнакомец неловко склонил голову набок. Скривил губы. — Интересно, это все с того света таким дерзкими возвращаются? По делу, конечно же и судя по твоей самоуверенной харе ты и впрямь ничего не помнишь. Это хорошо, — он облизнул тонкие, потрескавшиеся губы и оглянулся. — Будем считать, что твоя… провинность аннулирована. Мы там все изрядно погорячились, так что предлагаю работенку. Ту, с которой ты точно справишься даже сейчас. — И что это? — Ну-ну, не все сразу. Это мы обсудим позже и в другом месте, милочек. Вот, держи, — он протянул визитку. — Звякни мне в ближайшие пару дней, все обсудим. Идет? Лето неуверенно помотал в руке визитку. Дело не в работе, дело в памяти. Рейнар большую часть своего времени проводил в притонах, на подработках и иногда появлялся в пекарне, строя из себя честного гражданина. Незнакомец — первый кто откликнулся в нем знакомым чувством. С другой стороны мать не отпустит, а если узнают остальные члены дома начнут переполох, но если сейчас откажется он, то рано или поздно переполох устроит он сам. Ловчий согласно кивнул, сунул визитку в карман и вернулся в дом, где только что приоткрыла сонные глаза мать.