Эта глупая история

      Ах, как люди презирают мелочность! Как презирают ее проявления! Как некоторые из них пытаются ее из себя выжечь! И как же жалко при этом выглядят. Избавиться не получается. Каждый мелочен и каждый пытается таковым не казаться. Но что же? Естество не выжечь. А, впрочем, кого-то это даже устраивает. Гадко! Но, увы, отвращение ничего не меняет.       Я тоже была мелочна. Конечно, я презирала себя за это больше всего, но этого было не изменить.       Проводя мягкой старой кисточкой по холсту, я больше всего чувствовала эту мелочность. Вот они, нежные, словно выцветшие, линии ночного города и яркие желтые кляксы - свет в окнах. Масляные краски давно закончились, а акварель томилась где-то в уголках палитры. Мелочность проявлялась в этот момент так же ясно, как и желтые кляксы. Я рисовала не потому что хотела, а потому что кроме двух-трех мятых долларов у меня больше ничего не было.       Нужен был дешевый кофе и, может, какая-нибудь еда. Не есть более трех дней было уже слишком. Нуждаемость в чем-либо все еще вызывала отвращение, но тело понемногу подавляло его и заставляло поддерживать жизнь.       Я медленно положила кисточку на подоконник, словно не решаясь, закончила ли. Но все было готово. Еще одна лишняя линия могла все испортить. Старые выцветшие джинсы немного запачкались желтой краской у карманов, но это вовсе не трогало.       Я отошла и прищурилась. Как жаль, что я ничего не чувствовала. Как жаль, что я была так мелочна в этот момент. Я чувствовала только отвращение. Мне не нравилась картина и хотелось побыстрее от нее избавиться. Я знала, что в галерее на Хоуптон стрит ее оценят, но только не я.       Я как можно быстрее накинула плащ и натянула на теплые носки ботинки с виноватыми шнурками. Вечно мне казалось, что во многом виноваты именно эти шнурки. Массивный шарф небрежно обвил шею, и я, как всегда, не застегнула твидовое пальто. Никого не интересовали твидовые узоры, жаль, что меня тоже.       Может, стояло сделать все как-то по-другому, но я просто взяла холст и без церемоний вышла из квартиры. Краски еще не полностью высохли, но сидеть и смотреть на то, как они сохнут было противно. Картина ведь. Результат труда. Но нет, не творение, только результат.       Я вышла из дома и огляделась по сторонам. Казалось, февральские дни никогда не менялись. Тот же обжигающий ветер и безоблачное небо. Волосы запутались и поплелись по твидовому пальто, но я не обратила внимания.       Я повернула направо и побрела по проспекту. Пальцы были измазаны желтой краской и мне казалось, что я прикоснулась к тому самому свету в окнах ночного города. Что-то необъяснимое было в этом, в этой самой желтой краске. По-моему, не зря Ван Гог так любил ее.       Холст с живым городом покачивался у меня в руках и прохожие то ли дело на него поглядывали, удивлялись, конфузились. Как же это? Человек с картиной в руках. Не каждый день такое увидишь. Они оценивали мое безразличие невысоко, а потому сразу же отворачивались. Ничего удивительного. Всего лишь неприязнь.       По проспекту шагали обычные люди, не замечая ничего вокруг. Мне почему-то казалось, что по проспекту можно только "шагать" и то что они ничего не замечали не было удивительно. Разве что обыденно.       Повернув за угол, я почему-то вспомнила о Стайлзе. На животе снова защемил "ожог". Что-то было не так в моей обыденности. Он пришел, прикоснулся ко мне и ушел. Меня раздражало его присутствие, но "ожог" меня удивил. Я даже не думала, что у человека могут быть такие горячие пальцы. А может я просто давно ни к кому не прикасалась. Это чувство нового заставляло меня мысленно возвращаться к тому моменту снова и снова.       В конце проспекта я еще раз повернула и остановилась перед огромными стеклянными дверьми. Абстракционная вывеска гласила "Галерея Мари Аруэ". Буквы бежали куда-то от глаз, не давая мне прочитать вывеску еще раз. Я на миг нерешительно выдохнула и потянула за серебряную ручку огромной двери.       Белые стени бросились наперебой в глаза, и я немного медленно, но уверенно, зашла, становясь на деревянный блистательный пол своими старыми ботинками. Они выглядели так неуместно на фоне этого старательно начищенного пола, что мне стало не по себе. Слишком большой контраст.       Абстрактные картины скрашивали белые, словно мел, стены, кляксами брызгая в глаза. По холлу бегали какие-то люди с телефонами, решали вопросы и занимались делами. Они даже не засматривались на картины. Хотя, на мой взгляд, слева висели очень хорошие картины, написанные в стиле Ренессанса. Но, представив вдруг среди них мою картину, я поморщилась. Она бы все испортила. - Простите, вам чем-то помочь? - слишком вежливо протарахтела какая-то девушка с бумагами и искусственной завивкой на волосах. - Мне нужна Грейс, - твердо ответила я, стараясь не стоять слишком близко. - О, так вам Грейс? - словно обрадовалось она, слишком широко открывая рот и показывая частички ее персиковой помады на зубах. Мерзость. - Сейчас, сейчас, - впопыхах убежала она.       Я подумала, что слишком уж она быстро собиралась дома, раз персиковая помада отпечаталась на зубах. - О, это вы! - провозгласила, улыбаясь, входящая Грейс. Это была девушка лет двадцати пяти, которая носила разноцветные накладные воротники.       Даже сегодня у нее был праздничный кружевной воротник, что придавал ее простому платью до колен какую-то неуместность. Она носила прическу, которую обычно показывают в фильмах двухтысячных: густая, темная челка и ровно подстриженные волосы, которые были закреплены самой дешевой пластмассовой заколкой. Она старалась придать себе шарма, подкрашивая губы бледно-розовым блеском, но ее и без того бледному лицу, это совсем не шло. - Ну так что? Вас давно не было. Вы снова принесли картину? - продолжала Грейс, стараясь заглянуть в холст в моих руках. - Да, - ответила я, поднимая холст вверх и показывая ей живой город. - Так красиво! Кейт, ты только посмотри! - с восторгом она то прихлопывала в ладоши, то еле-еле касалась пальцами холста. - Сколько вы за нее дадите? - сухо спросила я, стараясь не отводить взгляд от ее лица. - Послушайте, сегодня будет выставка. Мне бы очень хотелось, чтобы вы пришли. Мне кажется, эта картина может принести вам славу. Я видела "Кровавые цветы" в вашем исполнении в галерее "Уинстон". Вам давно пора заявить о себе. - Я никому ничего не хочу заявлять. Я не хочу быть художницей, - кажется, ни одна мышца на моем лице и правда не дрогнула. Я говорила правду. - Но почему? - удивленно спросила она, расставляя руки в недоумении. - Вы так прекрасно рисуете. Кстати, как вас зовут? Я все время забываю спросить. - Какое это имеет значение? - раздражительно спросила я. - Просто назовите цену. - Разве вам все равно, что картина будет висеть, а никто так и не узнает, что это вы нарисовали? Я столько раз приглашаю вас на выставки, но вы никогда не приходите. Почему вы не хотите смотреть на свои картины? Они прекрасны. - Мне плевать где, когда и под чьим именем будет висеть эта картина. Я больше не хочу отвечать на вопросы. Просто назовите цену или я отнесу ее в "Уинстон", - все это порядком надоело, и я чувствовала, что провела слишком много времени с этими людьми. - Ладно,- разочаровано выдохнула Грейс, сдаваясь. - Как хотите. Это хорошая картина. На выставке за нее дадут много, а потому я предлагаю вам триста сорок баксов за нее. Вы могли получить намного больше, только укажите имя. Авторские картины продаются намного лучше, чем анонимные, - она, наверное, подумала, что я гоняюсь за деньгами. Что ж, ожидаемо. - Просто заплатите мне, я отдам картину и уйду. Без церемоний. - Очень жаль, - хмыкнула Грейс. - Кейт, - обратилась она к девушке с персиковой помадой на губах. - Дай мисс триста сорок долларов.       Кейт слишком быстро и неловко, протянула мне деньги, дрожащими руками. Я небрежно взяла их и сунула в карман. - Вы ведь еще придете? - с надеждой в голосе спросила Грейс, когда я взялась за ручку огромной стеклянной двери, чтобы уйти. - Если мне снова понадобятся деньги. А может и нет, - как-то безразлично ответила я и вышла. Смотреть на Грейс не хотелось.       На улице пахло бензином и мелочностью. Да, вот так все и происходит. Так люди продают себя. Так другие их осуждают. Так мелочность побеждает в душе человека, окутывая его нуждой. Конечно, я могла бы принять предложение и, может быть, даже стать великим человеком. Но разве в этом вся суть жизни? Это грань, которую я не переступила. Мне пророчат быть кем-то другим, но я им не являюсь. Такая себе, надуманная власть над судьбой.       Жалко, ничтожно, конечно. Но что же? Такие поступки заставляют подумать над тем, что человек не так уж и велик. Так воспринимаешь реальность. Несколько шагов, и все можно повернуть в другую сторону. Но зачем? Зачем все это жалкое представление "великого человека"? Фальшиво улыбаться, слушать похвальбу и критику, появляться на обложках художественных журналов, которых никто не читает. Это было бы еще отвратительнее, чем отказаться.       Постояв у галереи, я почувствовала, как что-то неприятное колет под лопаткой, и осмотрелась. Через дорогу стоял чернокожий парень и на небольшом столике продавал дешевые сигареты. Это было нелегально, но в этом районе это было что-то вроде местного колорита.       Взглянув на то, как парень свертывает самодельную сигарету, я негромко засмеялась. Новичок.       Мне вдруг захотелось что-то сказать ему. Такое редко случается, а потому я неспешно перешла дорогу и остановилась у его маленького столика. - Неправильно свертываешь, - ухмыльнулась я, обращаясь к нему. - Черт, - неловко засмеялся он, на миг ослепив меня своими через чур белыми зубами. Нет, это не стереотип. Просто так и правда было. Его брови немного поддались вверх, и я заметила в нем какое-то замешательство. - Дай, - попросила я, забирая у него из рук неловкий сверток, отдаленно похожий на сигарету. Я ловко завернула пожелтевшую бумажку и на конце провела языком, склеивая. Парень смотрел на меня с удивлением и восхищением. - Вот, - произнесла я, протягивая готовую сигарету. - Что у тебя есть тут? - добавила я, рассматривая сигареты на столике. Они немного поморщились на морозе. - Wings Silver, Virginia Slims и Camel, - ответил он, перебирая пальцами сигареты на столике. - И правда дешевые, - хмыкнула я. - Сколько? - Два доллара, - я едко усмехнулась. - Никто не будет покупать Camel по два доллара. Слишком дорого. Ты и правда новичок. - Ну а сколько? Я первый день здесь. - Пятьдесят центов, для начала. И лучше не продавай Virginia Slims. Они плохо идут, - ответила я, собираясь уходить. - Откуда ты все это знаешь? - наконец задал вопрос парень, которого я ждала. Он бы в любом случае задал его. - Знаю я одного человека. Алекс, - сказала я, пытаясь размазать имя, чтобы попробовать его на вкус. - Блэкрбэрри, 12. Напротив площади. Никогда там не был? - Нет, - без колебания ответил он. - Тогда сходи, - бросила я и, кивнув ему на прощание, пошла вдоль улицы.       Надо было навестить кого-то. Алекса. Мой старый знакомый. Он продавал сигареты по низкой цене на Блэкрбэрри стрит. У него не найдешь Camel. Разве что кое-что получше. Раз в месяц я приходила к нему за сигаретами. Курила я редко, но время от времени это было что-то вроде сезонной простуды.       Алекс был единственным человеком, кто не вызывал раздражения. Не знаю почему. Может, из-за того, что его ничего никогда не волновало и делал он все напрямую. Несмотря на то, что я могла находиться в его присутствии без чувства раздражения, часто видеться было скучно.       Алекс был известен "на улице" довольно хорошо. Ему было всего двадцать три, но он неплохо вел дела, что было удивительно для подобного рода деятельности.       Остановившись на Блэкрбэрри стрит, я постучала в неприметную серую дверь двухэтажного здания. Голова охранника Эда выглянула и с ног до головы меня осмотрела. - Лидия? - как-то неуверенно спросил он. Я ненавидела с ним сталкиваться. - Да. Алекс у себя? - говоря "у себя" я имела в виду небольшую темную комнату на втором этаже. - Проходи, - сказал Эд, впуская меня, и я только небрежно махнула головой.       В темной, пропахлой дымом комнате за столом сидел Алекс на бархатном стуле с ручками под стиль XIX века, скрестив ноги в позу "лотоса". В одной руке у него была тлеющая сигарета, а во второй книга Джорджа Оруэлла "Скотный двор". Он ужасно любил классику. Как-то не по закону жанра, верно?       Его острые бледные скулы дергались каждый раз, когда он переворачивал страницу. Все считали его некрасивым, потому что черты лица его напоминали череп самой смерти. Острые скулы, губы цвета переспевшего персика и правильный нос. У него была широкая улыбка, но не слишком широкая, чтобы пугать, разве что располагать к себе. Он вечно носил кепку козырьком назад, такую черную "рэперскую" кепку, а потому нельзя было разглядеть его волосы. Может, он даже был лысый.       Некоторые говорили, что он и правда уродлив, а другие, что это какая-то иная красота. Я предпочитала считать, что он довольно хорош собой. Все черты его лица были необычными, острыми, уникальными. Алекс всегда был ужасно бледен и очень худой.       Именно поэтому сегодня на нем была легкая спортивная белая с синей полосой ветровка на два размера больше его собственного. Темно-синие кеды в позе "лотоса" показывали всю его небрежность.       Вся эта картина выражала какую-то беззаботность. Ее детали, казалось, совсем не гармонировали, но отлично сливались в Алексе. Спортивная одежда и викторианский стул, книга и сигарета. Как-то все неуместно и совершенно уместно одновременно. - Лидия, - ласковым голосом расплылся в улыбке Алекс, замечая меня в проходе. Он отложил книгу и сделал небольшую затяжку, после чего потушил сигарету. - Здравствуй, Алекс, - совершенно просто ответила я, проходя в комнату и ухмыляясь краешками губ. Такие встречи приятны только тогда, когда происходят редко.Они словно наполняются чем-то, ты приходишь и выпиваешь. - Присаживайся, - он показал на такой же бархатный викторианский диван, и я легла на него, забросив ноги на ручки дивана. Интересно, что на полу был всего лишь бетон и стены были такого же цвета. Это была новостройка, которую почему-то бросили и не достроили. Вокруг качались на сквозняке огромные мятые куски пленки. - Я знал, что ты придешь, - довольно произнес он, облокачиваясь на спинку стула. На щеках от широкой улыбки появились складки-ямочки. По-моему, это было его главным достоинством. - Правда? И с чего же? - Брось, Лидия, - говорил он, вставая со стула. - Ты всегда приходишь в начале второй недели месяца. - Не заметила, - хмыкнула я, замечая у себя его же улыбку. - Ты никогда не замечаешь, - как-то по-доброму сказал Алекс, открывая небольшую металлическую коробку. Пробегая своими длинными бледными пальцами по содержимому, он вынул сигарету, зажимая ее между пальцев. - Вот, угощайся, - он протянул мне сигарету, и я подняла бровь. Ну конечно, элитные "Lucky Strike". - Откуда? - удивленно спросила я, пока он поджигал мне сигарету. - Неважно, - ответил он, рассматривая как густой белый дым наполнял комнату.       С мгновение мы помолчали. Облокотившись на викторианский стол, он смотрел куда-то вверх, где рассеивался дым, а я медленно курила. Да, такие визиты приятны только когда они редкие. Это точно. - Ну так что? Сколько тебе заплатили сегодня? - спросил Алекс, словно очнувшись. - Откуда ты знаешь? - ответила я, немного приподнимая голову и рассматривая твидовые узоры на пальто. - Я не так глуп, - снова довольно ухмыльнулся он. Да, на это было приятно смотреть. - На пальцах краска. Скорее всего, акварель. Ты рисуешь только когда тебе нужны деньги и никогда не оставляешь картину у себя. Ну так сколько, Лидия? - Джек-пот, - безразлично ответила я, театрально вскидывая голову. Вдруг вспомнилось, что вчера так же делал Стайлз. - Триста сорок долларов, - Алекс присвистнул. - Неплохо. Весьма неплохо. - Меня это не волнует, - я сделала еще одну затяжку. Правду я сказала тому парнишке. Ему было бы полезно здесь побывать. - Ну конечно. Как всегда. - А как на счет тебя? Я слышала, что твоих главных конкурентов отправили под суд. - Ну и что? Джейми и его шайку выпустили через два дня, так что его не особо потрепало, - он даже сейчас был беззаботен. - Ну и как же они обошли суд? - Не смеши меня. Ты сама знаешь, как это происходит. - Значит, Фемида не слепа? - приподнявшись на локти, без церемоний спросила я. - Ты видела, как изображают Фемиду? С завязанными глазами. Завязать глаза - не значит ослепить. Иногда, при достаточном количестве денег, эта повязка благополучно приподнимается, - он говорил как всегда книжно. Он слишком много читал. - Отвратительно. - Ну и пускай, - пожал плечами Алекс. - Пойдем, лучше кое-что покажу.       Он привстал, жестом завлекая меня с собой. Я выхватила из металлической коробочки еще одну сигарету.       Мы спустились по уличной лестнице с другой стороны от входа, и я почувствовала сильный февральский ветер. Кому-то вредно было ходить все время незастегнутым.       Алекс остановился, и я остановилась сразу за ним, зажигая новую сигарету. - Ну, как тебе? - спросил Алекс, и я выглянула из-за его спины.       На большом пространстве, на бетонных ровных плитах, рядами стояли фарфоровые куклы японок в костюмах, стилизированных под японские, с человеческий рост. Их было сотня, а может и больше. Они стояли ровно-ровно, прямо поглядывая своими рисованными черными глазами на нас. Февральский ветер трепал их красочные одинаковые наряды. - Не знала, что ты таким промышляешь, - удивленно произнесла я, не отрывая глаз от фарфоровых статуй. - Один почтенный господин готов заплатить за них очень много. Все, что мне потребовалось - это принести пачку редких "Marlboro" директору фарфоровой фабрики, ну и пару тысяч долларов сверху, конечно, - он выглядел довольным, глядя на эти статуи.       Сильный ветер заставлял кутаться в твидовое пальто еще сильнее. Алекс, казалось, совсем не замечал ветра. Он смотрел на эти красочные статуи в атласных расшитых вышивкой синих кофтах и темно-вишневых длинных юбках, что развевались на ветру. Он смотрел взглядом немыслимого восхищения и безумия. Что творилось в его голове? О чем он мечтал? По-моему, в мире не было ответа на этот вопрос.       Я стояла и смотрела вместе с ним. Что-то было в этих немых фарфоровых куклах. Они смотрели спокойно и так удивительно. Их волосы цвета угля развевались и путались так же естественно и природно, как и мои рыжие.       Да, так люди видят живое в неживых. Так человек со страшной красотой, что читает классику и продает сигареты, стоит вместе с неудавшейся художницей и лгуньей. Так кто-то очень странный на другом конце города думает об этой же неудавшейся художнице и лгунье.       Вот как мы проживаем наши короткие жизни. Мы стоим, глядя в немые черные глаза фарфоровых красочных статуй, пока ветер пытается оживить наши давно безнадежные души, а где-то на улицах ходят самые обыкновенные люди и нет им дела ни до нас, ни до статуй, ни даже до февральского ветра.